В Горном департаменте меня ждали. Воронцов провёл в кабинет директора, представил двум инженерам — оба молодые, толковые, с горящими глазами. Один — геолог, изучавший Урал и Алтай. Второй — горный мастер, строивший домны на заводах Демидова.
— Мы готовы ехать хоть завтра, — сказал геолог по фамилии Семёнов. — Но нам нужны гарантии, что в случае конфликта нас не бросят.
— Гарантии будут, — ответил я. — Император подписал указ о протекторате. В колонии стоит регулярный гарнизон. Кроме того, я лично отвечаю за вашу безопасность. Если кто-то из вас погибнет, его семья получит пенсию из казны колонии и компенсацию от заводчиков. Всё оформлено бумагами.
Семёнов переглянулся с мастером, кивнул.
— Тогда мы согласны. Когда выезжаем?
— Через неделю. Фрегат «Стойкий» ждёт в Кронштадте. За это время получите все инструкции, карты, снаряжение. За нами последуют иные корабли.
Мы пожали руки. Воронцов, довольный, похлопал меня по плечу.
— А вы быстро работаете. Я думал, неделями будете уговаривать.
— Время не ждёт, — ответил я. — Каждый день промедления стоит мне людей и денег.
Из Горного департамента я вышел в половине двенадцатого. До встречи с Аракчеевым оставался час. Я зашёл в кондитерскую на Невском, выпил кофе, съел пирожное. Вкус показался приторным, чужим. После калифорнийского хлеба, пахнущего дымом и потом, эта столичная сладость казалась фальшивкой.
Ровно в полдень я был у подъезда дома Аракчеева на Литейном. Особняк серый, мрачный, с зарешёченными окнами. Швейцар в чёрной ливрее провёл в приёмную, где уже сидели трое просителей — военные, судя по выправке, но без мундиров. Ждали молча, глядя в пол.
Меня вызвали через пять минут. Аракчеев сидел за столом, заваленным бумагами. При моём появлении даже не поднял головы, продолжал писать.
— Садитесь, Рыбин. — Голос сухой, как шелест бумаги. — Слушаю.
Я сел, положил на стол конверт с именами декабристов.
— Это, граф, мой доклад императору. Но сначала я хочу, чтобы вы прочли.
Аракчеев поднял голову, впился в меня взглядом. Серые глаза, холодные, как балтийская вода в ноябре. Взял конверт, взрезал, пробежал глазами. Лицо его не дрогнуло, но пальцы чуть сжали бумагу сильнее.
— Откуда это?
— Не могу сказать. Но информация точная. В декабре они выйдут на Сенатскую площадь. Будут требовать конституции и отречения. Если не принять мер, прольётся кровь.
Аракчеев молчал долго. Очень долго. Я слышал, как тикают часы на стене, как где-то в коридоре шаркают шаги.
— Вы понимаете, что если это ложь, я лично отправлю вас в Шлиссельбург? — спросил он наконец. — До конца дней.
— Понимаю.
— И всё равно даёте?
— Да.
Он снова уставился в бумагу. Перечитал список. Постучал пальцем по имени Пестеля.
— Этого я знаю. Горячая голова. Был у меня на замечании. А эти… — Он пробежал по остальным именам. — Молодые, глупые, начитались французских книжек. Но чтобы заговор… Серьёзно?
— Серьёзнее некуда. У них есть план, есть люди, есть связи в армии. Если не пресечь сейчас, то потом будет поздно.
Аракчеев откинулся на спинку стула. Взгляд его стал другим — не ледяным, а задумчивым, почти человеческим.
— Зачем вы это делаете, Рыбин? Вы не из тех, кто любит власть. Вы из тех, кто строит. Зачем вам впутываться в политику?
— Затем, что моя колония не выживет без сильной империи. Если здесь начнётся смута, англичане и американцы сожрут Калифорнию за год. Мне нужна стабильность. А для этого нужно, чтобы император знал, кто его враги.
Аракчеев усмехнулся. Усмешка вышла кривой, но беззлобной.
— Цинично. И правильно. Ладно. Я передам это государю сегодня же. Вечером вас вызовут. Будьте готовы.
Я встал, поклонился. У двери обернулся.
— Граф, ещё одно. В колонии завёлся крот. Кто-то сливает информацию англичанам. Я не знаю кто, но знаю, что это кто-то из своих. Если у вас есть возможность проверить моих людей через своих агентов…
— Будет сделано. — Аракчеев уже снова писал, не глядя на меня. — Ступайте.
Я вышел. В приёмной просители всё так же сидели, глядя в пол. Никто не поднял головы.
Вечером, когда я уже собирался ложиться, в дверь постучали. Фельдъегерь в синем мундире, при шпаге, протянул конверт с императорской печатью.
«Рыбину. Явиться в Зимний дворец завтра в девять утра. Лично к Его Императорскому Величеству».