— Мистер Рыбин, — сказал он, уже сидя на лошади. — Я передам своим, что здесь есть хозяин. Но предупреждаю: скоро здесь будут тысячи. Не все такие мирные, как мы. У многих будут свои карты. И своё оружие.
— Передавайте, — кивнул я. — И передайте ещё: у меня тоже есть карты. И оружия хватит на всех. И земельки под могилку каждому.
Он усмехнулся, тронул поводья, и караван двинулся в сторону гор. Финн с индейцами пошли впереди, указывая дорогу. Я смотрел им вслед, пока последний фургон не скрылся за холмом. Потом повернулся к Лукову, стоявшему рядом.
— Что думаешь?
— Думаю, что это только начало, — ответил штабс-капитан. — Первая ласточка. За ними придут другие.
— Значит, будем встречать. По-русски. Хлебом и солью. А если сунутся с ружьём — свинцом.
Луков хмыкнул, — Это по-нашему. Это мы умеем.
Мы вернулись в город. Работа ждала. Лесопилка, кузница, новые специалисты, индейцы, золото, шошоны за хребтом, сигнальные костры в горах. Дел было невпроворот.
Но впервые за долгие месяцы я чувствовал, что стою на твёрдой земле. Дом. Крепость. Люди, которые верят. Всё остальное — решаемо.
Глава 16
Отряд старателей вернулся на рассвете, через несколько дней после моего появления. Тогда я часто выходил на улицу из дома, чтобы проветрить голову после изучения отчётов за то время, пока меня не было в Калифорнии. Их скопилось столько, что голова шла кругом. Туман ещё лежал над бухтой, чайки только начинали первые круги над водой, когда со стороны восточных холмов показались восемь сгорбленных фигур. Шли быстро, сбивчиво, но без паники — значит, не с пустыми руками, но и не с пустыми от тревоги головами.
Я заметил их ещё со стены. Луков, дежуривший на бастионе, перехватил мой взгляд и молча кивнул. Мы оба знали: если бы они нашли только золото, то шли бы ровнее. Торопливость означала новости. Плохие новости.
Старатели ввалились во двор кузницы, где я их ждал. Старший, Егор Кожин, кряжистый мужик с обветренным до красноты лицом, скинул мешок к моим ногам. Мешок звякнул тяжело, увесисто — золото не спутаешь ни с чем другим.
— Павел Олегович, — Егор развязал тесёмки, и в утреннем свете блеснул жёлтый металл. Крупинки, самородки с ноготь, золотой песок — всего не меньше пуда. — За три недели намыли. Места там — золотое дно.
Я присел на корточки, запустил руку в мешок. Холодное, тяжёлое, мёртвое. И одновременно — самое живое, что есть в этом мире. Строчки отцовского наказа всплыли в памяти: «Золото, сын, это власть. Но власть, за которую убивают. Первым делом — не сколько нашёл, а кто ещё знает».
— Что тревожного? — спросил я, не оборачиваясь.
Кожин помялся. Мужик он был тёртый, сибирский, из бывших приписных, бежавший когда-то от заводских порядков. Пули его не пугали, медведей бивал в одиночку, но сейчас в голосе прорезалась та особенная осторожность, какая бывает у людей, встретивших не зверя — тайну.
— Следы, господин правитель. Чужие. Дня три назад наткнулись на становище у ручья, выше по течению от нашей стоянки. Кострище ещё тёплое — значит, ушли незадолго до нас. Окурки сигар, объедки, консервные банки. Американские, похоже. Людей не видели, но следы вели на юг. По обувке — мексиканцы или метисы. При них были лотки для промывки и пара мулов.
Я поднялся, отряхнул руки. За спиной уже стоял Луков, подошедший неслышно — сказывалась выучка.
— Сколько их?
— По следам — человек десять-пятнадцать. Ушли быстро, но не в панике. Сворачивали лагерь обстоятельно, мусор закапывали. Значит, знали, что могут вернуться. Или ждали кого-то.
— Оружие?
— Было. Винтовки. Не наши и не испанские. Длинноствольные, кентуккийского типа. Я такие у американских трапперов видел.
Я кивнул. Информация укладывалась в голове чёткими блоками: золото, чужие старатели, южное направление. Слухи просочатся. Если уже не просочились.
— Мешок в мою резиденцию, — приказал я подошедшему казаку. — Охрану удвоить. Кожин, отдыхайте. Завтра поговорим подробно, составите карту.
Старатели ушли, унося с собой запах пота, речной воды и того особого возбуждения, что всегда сопутствует большой находке. Я остался стоять во дворе, глядя на восточные холмы, где за перевалами лежали теперь не просто леса и реки, а наше будущее. И наша погибель, если не суметь им распорядиться.
Луков молча стоял рядом, тоже смотрел на холмы.
— Золото, — сказал он наконец. — Хорошо. И плохо.
— Именно.
Час спустя в моём доме собрался Совет. Луков сидел у стены, поигрывая табакеркой — нервный жест, который я за ним раньше не замечал. Обручев разложил на столе карты, делая пометки углём, но руки его чуть заметно дрожали — инженер понимал масштаб не меньше моего. Марков, вернувшийся из лазарета, выглядел усталым после бессонной ночи у постели раненых, но слушал внимательно. Отец Пётр, приглашённый по моей просьбе, молчал, поглаживая бороду — его индейская паства первой почувствует любые перемены в настроении колонии.