Мой главный индеец быстро согласился на авантюрную задачу, сказав, что выполнит всё в одиночку. Дескать, чем больше людей, тем более они будут заметными, а он уже успел произвести разведку так, что знает каждый куст, каждую кочку, где можно спрятаться.
Я отдал приказ и приказал ждать, Токеах покинул нас поздним вечером. К тому времени лагерь мы превратили в полноценную огневую точку, выкопав несколько окопов и поставив позиции так, чтобы всегда можно было спрятаться от огня противника.
Дома в городе загорелись той же ночью. Сначала это было несколько скромных огоньков, медленно разгорающихся в разных частях города, но постепенно всё это превратилось в большие пожарища, заставляющие город проснуться. А индеец вернулся спокойным, едва ли не прогулочным шагом, показав мне выставленный большой палец, якобы всё выполнено.
Мы продолжили ждать, как тут из темноты вывалилась тёмная фигура. Стоявшие на передовых позициях бойцы сообщили о том, что кто-то трётся в подножье холма, и я лично прибыл на передовые окопы.
— Стоять! — рявкнул я дурным голосом на русском, жестом приказав остальным вскинуть оружие к плечу.
— Рыбин! — заорал он по-французски, выбрасывая вперёд пустые руки. — Не стреляйте, чёрт вас дери!
Бойцы вскинули карабины, но я уже узнал этот голос, хриплый, сорванный, но не сломленный. Матвей вынырнул из-за валуна первым, схватил мексиканца за шиворот и прижал к земле. Я подошёл, махнул рукой — отпусти.
— Жив, — выдохнул я, глядя в его осунувшееся лицо. — Как?
Виссенто сплюнул кровью на камни, вытер губы тыльной стороной ладони.
— Подвал собственного дома. Мартинес держал меня там три недели. Кормил как собаку, бил для удовольствия. Сегодня его люди перепились в честь вашего прихода. Двое уснули, третий… — Он оскалился, показав щербину на месте выбитого зуба. — Третий уже не проснётся.
— Один ушёл из города?
— Через выгребную яму за конюшней. Не спрашивай, как я не задохнулся. — Он схватил мою руку, пальцы его были горячими, в лихорадке. — В городе хаос. Мартинес объявил, что перекроит всё: земли Альвареса и Родригеса отойдут его людям, церковь закроют, торговлю с русскими запретят. Местные трусят, но уже шепчутся. Если ударить сейчас — они могут повернуть штыки.
— Ударить нечем, — отрезал я. — У меня сорок человек против сотни.
Виссенто усмехнулся. В этой усмешке не было веселья — только холодная, вымороженная ненависть.
— Значит, не штурмуй. Бери их голодом и страхом. Перекрой дороги. Ни одного мешка с зерном в город, ни одного быка. Через неделю они начнут жрать крыс. А когда начнут — мои люди внутри поднимут головы. У меня есть те, кто не продался. Ремесленники, мелкие торговцы, пастухи. Они ждут знака.
Я посмотрел на Токеаха. Индеец стоял молча, но я знал — он слышал каждое слово.
— Перекроешь дороги?
Токеах кивнул, лицо его осталось невозмутимым.
— Мои люди знают все тропы. За три дня никто не войдёт и не выйдет. Даже мышь не проскочит, если я скажу.
— Тогда говори.
Первые сутки прошли в тишине. Токеах растворился в предгорьях со своими следопытами, и только редкие дымы сигнальных костров на вершинах холмов говорили о том, что они ещё живы и держат невидимую сеть.
На второй день Сокол приволок первого гонца. Худой метис в рваном пончо, с кожаной сумкой через плечо, бился в руках солдат, как птица в силках. По лицу его расплывался лиловым пятном крупный синяк, видно, приложили его «ласково» при задержании.
— Кому вёз? — спросил я, когда его бросили к моим ногам.
Метис молчал, только зыркал по сторонам, ища пути к бегству. Я кивнул Соколу. Казак неспешно вытащил нож, погладил большим пальцем лезвие.
— Дону Альваресу, — выплюнул метис. — Письмо от Мартинеса.
— О чём?
— Не знаю. Я не читаю, я вожу.
Я разорвал пакет. Пара строк по-испански, торопливые каракули: «Альварес, собирай своих. Завтра ночью жду у восточных ворот. Если не придёшь — пеняй на себя. Твои земли пойдут другим».
— Своих? — переспросил я, глядя на метиса. — У Альвареса есть люди?
Тот кивнул, поняв, что запираться бесполезно.
— Два десятка. Пастухи, охранники. Но они наёмники, за деньги пойдут за кого угодно.
Я сунул письмо в карман. Метис смотрел на меня, ожидая приговора.
— Отпустите? — спросил он с надеждой.
— Нет. Посидишь пока у нас. Если всё будет хорошо — уйдёшь. Если нет… — Я не договорил, но он понял.
— Я не дурак, сеньор. Буду сидеть тихо.
Сокол увёл пленного. А я уже думал, как использовать эту ниточку. Мартинес зовёт Альвареса на подмогу. Значит, у самого силы тают. Или он просто перестраховывается. В любом случае — слабина.