Рогов подошёл ко мне, когда я сидел у костра, перебирая патроны. Сел рядом на камень, долго молчал, глядя на огонь.
— Половина людей кашляет. Завтра будет хуже.
— Знаю.
— Если продержимся ещё день — выйдем к перевалу. Если нет…
— Если нет, они будут здесь через неделю. — Я поднял голову, встретил его взгляд. — И тогда мы уже не отобьёмся.
Он хотел что-то сказать, но только махнул рукой и ушёл к своим.
Ночью спали вповалку, грея друг друга. Снаружи выла метель, снег забивался в щели между камнями, люди ворочались, кашляли, но никто не жаловался вслух. Только когда кто-то начинал дрожать слишком сильно, сосед подгребал ближе, накрывал полой куртки, давал глоток спирта из фляги.
На второй день снег пошёл всерьёз. Крупные хлопья валили с неба сплошной стеной, залепляли глаза, заметали тропу. Токеах шёл первым, то и дело останавливаясь и ощупывая дорогу шестом. За ним — цепочкой люди, вцепившись друг в друга, чтобы не потеряться. Шли медленно, по пояс в снегу, проваливаясь на каждом шагу.
К вечеру мы потеряли первого. Молодой парень, совсем пацан, лет семнадцати, оступился на обледенелом склоне. Рванулся, пытаясь ухватиться за камень, но рука соскользнула, и он полетел вниз. Крика не было — только глухой стук тела о камни, быстро затихший в снежной мгле. Луков перекрестился, велел двигаться дальше. Хоронить было некогда.
Ночью в палатках не спали. Люди сидели, прижавшись друг к другу, жевали сухое мясо, запивая растопленным снегом. Говорили мало — берегли дыхание. Только когда кто-то заходился в приступе кашля, сосед протягивал флягу со спиртом, и кашель стихал, сменяясь тяжёлым, хриплым дыханием.
На третьи сутки утро выдалось ясным. Метель стихла так же внезапно, как началась, и перед нами открылись заснеженные вершины, сверкающие на солнце так, что глазам было больно. Люди щурились, прикрывались ладонями, но шли — упрямо, медленно, через силу.
К полудню начали прослеживаться роптания людей. Сначала отдельные голоса, потом всё громче. Кто-то упал и не вставал, пока его не подняли за шиворот и не впихнули в рот глоток спирта. Кто-то сел прямо в снег и заявил, что дальше не пойдёт, пусть хоть стреляют. Поселенцы уговаривали, солдаты матерились, индейцы молчали, но и в их глазах читалась усталость.
Рогов подошёл ко мне, когда я стоял на пригорке, вглядываясь в даль.
— Всё. Дальше не идём. Половина людей свалится до заката.
— Идём.
— Ты не слышишь? Они не дойдут. Мы не дойдём. Это самоубийство.
Я повернулся к нему. Лицо моё, наверное, было спокойным, только внутри всё горело.
— Посмотри туда. — Я указал вперёд.
Он прищурился, всмотрелся. В просвете между скалами, далеко внизу, зеленела долина. Солнце освещало её так ярко, что казалось, будто там лето. И над долиной поднимался дым. Много дымов. Сотни.
— Лагерь, — выдохнул он.
— Они там. Тепло, сыты, вооружены. И не знают, что мы здесь.
Рогов долго смотрел на дымы, потом перевёл взгляд на своих людей — измученных, обмороженных, еле стоящих на ногах.
— И что мы сделаем? С этими?
— Они воины. — Я взял его за плечо, развернул к отряду. — Смотри. Они прошли. Они здесь.
Люди сгрудились на узком уступе, глядя вниз, на долину. Кто-то крестился, кто-то просто стоял и смотрел, открыв рот. В глазах усталость сменялась чем-то другим — злостью, азартом, жаждой крови.
— Токеах, — позвал я.
Индеец подошёл бесшумно, хотя снег вокруг был по колено.
— Сколько до лагеря?
— К ночи спустимся. Если идти быстро.
— Идём.
Я шагнул вниз по склону, и отряд двинулся за мной. Люди уже не роптали. Они видели цель, и это гнало их вперёд сильнее любой угрозы.
Спуск оказался не легче подъёма. Склон здесь был круче, камни сыпались из-под ног, идти приходилось зигзагами, цепляясь за выступы. Несколько раз срывались, но успевали ухватиться друг за друга. Один из мексиканцев полетел вниз, пролетел метров двадцать и застрял в расщелине. Его вытаскивали всем отрядом, обвязываясь верёвками, и когда подняли — он только мычал сквозь стиснутые зубы, держась за вывихнутую руку.
К сумеркам мы спустились ниже границы снега. Появились кусты, потом деревья — корявые, низкорослые, но живые. Люди валились с ног, но я не давал останавливаться. Только когда стемнело настолько, что идти стало невозможно, разрешил привал.
Костров не жгли — боялись выдать себя. Сидели в темноте, жевали сухое мясо, пили воду из фляг. Никто не разговаривал — только дыхание да редкий кашель нарушали тишину.