Перед рассветом я поднял Токеаха и Финна. Мы ушли в темноту — разведать подходы к лагерю, снять часовых, если получится. Остальные ждали, замерзая в мокрой одежде, прислушиваясь к каждому звуку.
Час. Два. Солнце уже тронуло вершины, когда мы вернулись. На моём рукаве темнело пятно — кровь часового.
— Можно идти, — сказал я.
Я поднялся, оглядел отряд. Сто двадцать человек смотрели на меня. Измученные, обмороженные, но живые. Готовые.
— Рогов, твои люди заходят справа, бьют по палаткам с ружьями. Луков — слева, с казаками. Токеах — в центр, к штабу. Я — за англичанами. Вопросы?
Вопросов не было.
— Тогда с Богом.
Отряд растворился в предрассветном тумане, и через минуту на том месте, где они стояли, не осталось никого — только примятая трава да тёмные пятна там, где люди грели землю телами.
Я шёл последним, сжимая в руке пистоль. Впереди, в долине, уже просыпался враг. Враг, который не знал, что смерть уже идёт к нему по склону.
Рассвет застал лагерь врасплох. Первые выстрелы грянули, когда солнце только тронуло верхушки вигвамов. Переселенцы, ведомые приказами Лукова, ударили с левого фланга, заходя со стороны реки. Солдаты Рогова — справа, цепью, методично выцеливая каждую фигуру, выбегавшую из палаток. Индейцы Токеаха пошли в центр, беззвучно, как тени, с ножами и томагавками.
Я прорывался к штабу. Большая палатка, обнесённая частоколом, стояла на пригорке. Там должны были быть англичане. Там должна была быть голова нашего главного врага.
Пули свистели над головой, вжикали в траву, выбивали щепки из деревьев. Кто-то бежал навстречу — индеец с ружьём наперевес, — я выстрелил почти в упор, не целясь, и индеец рухнул, подмяв под себя винтовку. Рядом упал поселенец — пуля вошла точно в лицо, и крови было так много, что я поскользнулся на ней, едва не упав.
Лагерь превратился в ад. Крики раненых смешались с выстрелами, ржанием лошадей, треском ломаемых палаток. Горело несколько вигвамов, дым стлался по земле, ел глаза, не давал дышать. Индейцы метались между костров, не понимая, откуда нападают, — кто-то хватал ружья и стрелял наугад, кто-то бежал к реке, срывая с себя одежду, чтобы легче плыть.
Я добежал до частокола. Калитка была открыта — видимо, кто-то выскочил в суматохе. Я ворвался внутрь, держа перед собой пистоль.
В палатке было пусто. Только на столе валялись карты, окурки сигар, пустые бутылки. На полу — брошенные ящики с патронами, несколько ружей в козлах, окровавленные тряпки. Кто-то здесь перевязывал раненых совсем недавно.
— Лежать! — заорал я, но ответом был только грохот боя снаружи.
Я выскочил обратно. Справа, у реки, группа англичан в гражданском пыталась организовать оборону. Человек шесть, с ружьями, залегли за опрокинутой телегой, отстреливались от наших. Я рванул туда, перепрыгивая через тела, не разбирая дороги.
Один из англичан обернулся на топот. Мы выстрелили почти одновременно. Пуля англичанина прошла над ухом, срезав прядь волос. Моя пуля попала точно в горло — англичанин захрипел, схватился за шею и повалился на землю, заливая кровью сухую траву.
Остальные бросились врассыпную. Казаки гнались за ними, стреляя на скаку. Я не останавливался — я искал, нюхал воздух, стараясь обнаружить кровь.
Красный мундир мелькнул у самой воды, где река делала поворот, скрывая беглеца от глаз. Англичанин, почему-то я сразу принял его за главу местных инструкторов, бежал к лошадям — несколько животных, привязанных к кустам, бились в испуге, рвали поводья. Он почти добежал, когда я выстрелил. Пуля ударила в дерево рядом, выбив кору. Сакс дёрнулся, но не остановился — вскочил на первую попавшуюся лошадь, рванул поводья и погнал её в воду.
Я бросился следом. Река здесь была быстрой, но неглубокой — вода доходила лошади до брюха. Враг уходил к противоположному берегу, где лес подступал почти к самой воде. Ещё минута — и он скроется в чаще.
Я выстрелил второй раз. Пуля попала в лошадь — животное взвизгнуло, рухнуло на колени, скидывая седока. «Красный мундир» упал в воду, забарахтался, пытаясь встать. Я уже был рядом — пересёк реку в три прыжка, схватил его за воротник и выволок на берег.
Англичанин смотрел на меня снизу вверх. Лицо его было в грязи и крови — рассёк бровь при падении. Глаза горели бешенством, но в них уже не было надежды.
— Здравствуй, тварь, — выдохнул я, замахиваясь прикладом.
Удар пришёлся в челюсть. Англичанин отлетел, ударился спиной о дерево и сполз на землю. Я подошёл, пнул его в бок, перевернул на спину. Встал над ним, целясь из пистоля в голову.