— Рано радовался, — прохрипел он сквозь разбитые губы. — Мой рапорт уже в Лондоне. Весь флот знает о вашей бухте. Придут. Обязательно придут.
Я вскинул пистолет и нажал на спуск.
Крик птиц взметнулся над рекой. Англичанин дёрнулся и затих. Красное пятно растеклось по его мундиру, смешиваясь с грязью и водой.
Я стоял над ним, тяжело дыша, и смотрел, как уходит жизнь из этих наглых, ненавистных глаз. Секунда — и они остекленели, уставившись в небо, которого британец больше не видел.
Где-то за спиной ещё стреляли, кричали, умирали. Бой продолжался. Но для меня сейчас существовало только это — мёртвое тело врага у ног и понимание, что одного из них больше нет.
Я развернулся и пошёл назад, к лагерю, где ещё кипела сеча. Лошадь сакса билась на отмели, пытаясь встать, но пуля перебила ей позвоночник — жить ей оставалось недолго. Я выстрелил в голову, прекращая мучения, и пошёл дальше, перезаряжая пистоль на ходу.
К полудню бой стих. Лагерь был захвачен, разграблен и сожжён. Индейцы, уцелевшие в резне, разбежались по горам, бросив убитых и раненых. Английских инструкторов перебили почти всех — только двоих взяли в плен, да и те были тяжело ранены и вряд ли дожили бы до вечера.
Я сидел на опрокинутой телеге, глядя на догорающие вигвамы. Рядом стоял Луков, перевязывал руку — пуля задела мякоть, крови было много, но кость цела. Рогов лежал в тени дерева, бледный, с пробитым плечом, но в сознании — его солдаты уже несли носилки, готовя к отправке.
— Сколько наших? — спросил я.
— Двадцать семь, — ответил Луков глухо. — И ещё пятнадцать раненых, кто дойдёт сам, кто нет.
— Индейцы Токеаха?
— Восемь. — Луков сплюнул кровью. — Тяжело.
Я молчал. Двадцать семь мёртвых. Лучшие из лучших. Казаки, с которыми прошёл огонь и воду. Солдаты Рогова, поверившие в меня. Индейцы, ставшие братьями.
— Оно того стоило? — спросил Луков.
Я поднял голову, посмотрел на дым, поднимающийся над долиной. Там, где ещё утром был вражеский лагерь, теперь догорали головешки. Пятьсот воинов, готовых идти войной на колонию, разбежались кто куда. Англичане, которые их учили, мертвы.
— Стоило, — ответил я. — Если бы мы не пришли, через месяц здесь были бы их лагеря. Только уже на той стороне хребта.
Луков кивнул, но в глазах его осталась тоска.
— Хоронить будем?
— Здесь. С почестями.
Я встал, подошёл к телу молодого казака. Его нашли у подножия скалы, разбитого, но с лицом, обращённым к небу. Я закрыл ему глаза, поправил сбившуюся рубаху.
— Прости, парень. Не уберег.
Сзади подошёл Токеах. Индеец был весь в крови — своей и чужой, но стоял прямо, только глаза провалились глубоко, как у человека, заглянувшего в бездну.
— Чёрный Волк ушёл, — сказал он. — Увёл своих воинов в горы. Мы не догоним.
— Пусть уходит. Передай ему через пленных: если он ещё раз придёт на эту сторону — я перебью всех. До последнего. Сам помру, но их на фарш пущу.
Токеах кивнул и отошёл. Солнце клонилось к закату, окрашивая долину в багровый. Отряд готовился к обратному пути. Раненых укладывали на носилки, убитых — в общую могилу, которую рыли у подножия холма. Я стоял над ней, когда первые комья земли упали на тела, и в голове моей не было мыслей — только пустота и тяжесть, какую не унести на плечах.
Мы победили. Но цена этой победы была такой, что радости не осталось. Только долг — перед мёртвыми, перед живыми, перед теми, кто остался за хребтом и ждал возвращения.
Я развернулся и пошёл к отряду. Дорога домой начиналась здесь, среди пепла и крови, среди могил тех, кто не вернётся никогда. Но дом ждал. И я должен был привести туда тех, кто ещё мог идти.
Глава 20
Три дня мы выбирались из гор. Три дня ада, когда люди падали и не вставали, когда раненые бредили и умирали прямо на носилках, когда кони срывались в пропасть, увлекая за собой гружёные тюки с трофейным оружием.
Рогова несли на специально сделанных волокушах. Подполковник держался молодцом — молчал, только зубы скрипели, когда волокуши подпрыгивали на камнях. Его солдаты шли рядом, готовые в любую минуту прикрыть командира.
Луков вёл бойцов в арьергарде. Штабс-капитан за эти дни осунулся, почернел, но глаз не смыкал. Токеах с оставшимися индейцами шёл впереди, разведывая дорогу. Потеряв больше половины своих людей, индеец стал ещё молчаливее, ещё страшнее. В его глазах застыла такая пустота, что я отводил взгляд.
На третий день, когда показалась наша долина, люди закричали. Кричали, плакали, смеялись — всё сразу. Я стоял на краю обрыва и смотрел вниз, на Русскую Гавань. Крошечная, деревянная, с дымящими трубами — и такая родная, что горло перехватило.