— Выследил в горах. — Финн сплюнул под ноги. — Они разбили лагерь у большого озера, думали перезимовать. Я три дня лежал в снегу, ждал, пока он отойдёт по нужде. Сто шагов, чистое небо, ни ветерка. Одним выстрелом.
Я поднял голову, посмотрел на ирландца. Он стоял, покачиваясь от усталости, но в глазах горел тот особый огонь, какой бывает у людей, выполнивших клятву.
— Спасибо, Финн. Ты спас нас всех.
— Я отомстил.
Я велел накормить его, отправить в баню, дать выспаться. А сам приказал закопать голову за оградой кладбища, в яме, без креста, без имени. Пусть лежит в земле. Никто не придёт молиться на эту могилу.
Вечером я стоял на стене и смотрел на запад, где за горизонтом угадывался океан. Там, за водой, ждали новые враги. Англичане, потерявшие эскадру и отряд инструкторов. Американцы, которым не давали покоя наши земли. Мексиканцы, вечно колеблющиеся, готовые предать при первой выгоде.
Но сегодня врагов стало меньше на одного. Самого опасного. Самого хитрого. Самого живучего.
Луков поднялся на стену, встал рядом, закурил трубку. Дым поплыл над частоколом, смешиваясь с вечерним туманом.
— Думаешь, теперь заживём?
— Нет, — ответил я. — Теперь только начинается. Томпсон был солдатом, но за ним стояли другие. Корабли, пушки, армия. Они придут. Вопрос только — когда.
— И что будем делать?
— Готовиться. — Я повернулся к нему. — Ковать пушки, лить ядра, растить хлеб, копить золото. Укреплять стены, учить людей, договариваться с соседями. И ждать. А когда придут — встретить. По-русски.
— По-русски — это как?
— Это значит: не отступать. Не сдаваться. Драться до последнего патрона, а если патроны кончатся — топорами, ножами, кулаками. Потому что эта земля теперь наша. Мы её отвоевали, мы её кровью полили. И никто — ни англичане, ни американцы, ни сам дьявол — не заставит нас уйти.
Луков усмехнулся, кивнул и ушёл в темноту.
А я остался стоять на стене, глядя, как зажигаются звёзды. Внизу, в городе, стучали топоры — плотники достраивали новые дома. Звенели молоты в кузнице — ночная смена работала не покладая рук. Перекликались часовые на башнях, считая время до смены караулов.
Жизнь шла своим чередом. И это было главное. Мы выжили. Мы победили. Мы стали сильнее. И теперь никто не посмеет бросить нам вызов, не подумав дважды, не взвесив все риски, не вспомнив о том, что случилось с теми, кто уже пробовал воевать с нами.
Три английских корабля на дне бухты. Сотни шошонских воинов, разбежавшихся по горам без вождей. И голова Чёрного Волка, зарытая за оградой кладбища, как предупреждение всем, кто придёт следом.
Я спустился со стены и пошёл в дом. Завтра будет новый день. Завтра начнётся новая работа. А сегодня можно было позволить себе минуту тишины.
Но тишина не приходила. В ушах продолжали звенеть звуки боя, и избавиться от них не было ни малейшей возможности. Слишком много крови. Я думал, что смогу колонизировать берег без большой крови, но получалось совершенно иначе.
Я сел за стол, достал карту, разложил перед собой. Хребет, перевалы, долины. Восточные склоны, где ещё могли прятаться остатки враждебных племён. Южные дороги, по которым могла прийти мексиканская армия. Западный берег, где в любой момент могли показаться английские паруса.
Я подвинул лист бумаги, обмакнул перо в чернильницу. Начал писать — отчёт для Петербурга, для императора, для тех, кто ждал от нас вестей. Коротко, сухо, только факты. Уничтожен лагерь шошонов. Ликвидированы английские инструкторы. Потери — сорок семь человек. Трофеи — четыреста ружей, боеприпасы, карты.
Запечатал письмо сургучом, поставил печать. Утром отправлю с оказией в Форт-Росс, а оттуда — в Петербург. Пусть знают. Пусть все знают. Русская Гавань стоит. И будет стоять.
Вышел на крыльцо. Ночь была тёмной, безлунной, только звёзды горели над головой. Где-то в горах выли койоты, перекликаясь с собаками в городе. Ветер нёс запах дыма и свежего дерева.
Я глубоко вздохнул, чувствуя, как напряжение последних недель начинает отпускать. Нет, не уходить — просто отступать, давая место новой усталости. Но сейчас можно было позволить себе эту минуту.
Вернулся в дом и лёг, не раздеваясь. Пистолет, как всегда, под подушкой. Сабля — в изголовье. Спал чутко, просыпаясь от каждого шороха.
И во сне мне снился мёртвый Томпсон. Он смотрел на меня пустыми глазницами и улыбался. Улыбался той самой кривой усмешкой, какой он улыбался, когда лодка уносила его от моих пуль.
— Ты убил меня, русский медведь, — говорила голова. — Но мой рапорт уже в Лондоне. Весь флот знает о твоей бухте. Они придут. Обязательно придут.