– Берете? Мужчина! Берете?
– Беру… – машинально ответил Колчин. Не потому, что этот… разрушительный материал годится для конкретной цели. Не потому, что интуиция сработала: еще, мол, пригодится. Просто долго вертел в руках, долго прикидывал к ладони – время оттягивал. В супермаркетах Европы и Азии хоть все перемеряй – И не купишь ничего, но тебя все равно проводят с улыбочкой «заходите еще!». В отечественной Евразии – увы…
– Берете?!
– Беру…
Все. Пора. Чему быть, того не миновать.
Где там тешшша?!
Дверь открыла не теща. Виделись они, правда, лишь однажды, однако не настолько слаба у Колчина зрительная память. Да и годы никого не молодят, не щадят – даже тех, кто не расстается с комсомолом. А не-теща выглядела колчинской ровесницей, если не помладше. И лицом попроще, нежели породистая «княгиня». И взгляд… Не тот, в общем, взгляд.
– Вы к кому? – взгляд на бутылку слабосильного сладенького «Spumante» такой, будто незваный гость хуже коммивояжера с литровым «Роялем» в качестве бесплатного образца.
– К Ревмире Аркадьевне, – ЮК использовал свою наиболее ослепительную улыбку. – Я – Колчин. А вы?
– Света-а! – протяжно донеслось из комнатных глубин.
– Что – Ревмира Аркадьевна?
– Хреново Ревмира Аркадьевна! – вдруг сдержанно, но прорычала Света. – Последний день здесь работаю, клянусь! Д-достала!
– Све-е-ета! Кто пришел?! Это за мной! Меня сейчас отвезут, я же говорила!
– В психушку тебя отвезут! – вполголоса прокомментировала Света. Сиделка, надо полагать. И, повысив тон, отозвалась за спину, не теряя гостя из поля зрения: – Это не за вами, Ревмира Аркадьевна! Это к вам! Из Москвы! – потом опять сбавила голос до почти шепота: – Это вы зря… – про шампанское. – Ей и так уже… A-а, делайте что хотите, в конце концов! Я тут последний день, клянусь!
В дальнем проеме, в конце длинного коридора возникло нечто – и Колчин, мельком зафиксировав фигуру, мгновенно отвел глаза. Да, Ревмира Аркадьевна. Хреново Ревмира Аркадьевна. От былой точёности форм – даже не воспоминание, амнезия. Нетвердая раскоряка. В нижнем белье – ночная сорочка с беспощадным вырезом. Отсутствие намека на мысль во взгляде. Хотя остатки соображения, видимо, сохранились – фигура исчезла в комнатном сумраке, откуда провылось:
– Све-е-ета! Где клю-у-уч?! Све-е-та, да-а-ай клю- у-уч! Клю-у-уч, Све-е-ета!
– Мы так и будем на пороге беседовать? – еще ослепительней улыбнулся Колчин, поймав внутреннюю маету сиделки. – Не беспокойтесь, будь я бандитом, давно дал бы по голове и зашел. И дверь бы за собой запер. Я не бандит. Я зять Ревмиры Аркадьевны. Из Москвы.
– Вот ей бы и дали по голове! – в сердцах пожелала сиделка Света. – Проходите. Я сейчас… – и заспешила туда, где завывало существо, а теперь и что-то загромыхало.
Вернулась она почти моментально. Пояснила, спроваживая гостя на кухню:
– Я ключ от шкафа прячу. Там ее одежда. А то она усвистает на улицу – вылавливай ее! Да она уже пыталась и так, голышом, выскользнуть.
– Куда? Зачем?
– В Смольный. На партактив!
– Партактив?
– Посвященный Рождеству Христову! С повесткой «О восстановлении исторической справедливости по отношению к дворянским-княжеским фамилиям»! Ну, ку-ку! – и сиделка Света беззвучно постучала себя пальцем по лбу. – Дайте-ка шампанское спрячу. Она сегодня уже где-то успела принять… Ума не приложу, где она ныкает. Я от нее ключ прячу, она от меня – бухло. Только она ключ все равно находит, а я ее заначки – нет. Вот угораздило меня…
– Давно вы с ней? – сочувственно подкрался Колчин. На подоконнике в литровой банке торчал букет- сухостой. Дно банки влажнело позеленевшим-болотным. А букет, вероятно, был хорош. Дней десять назад. Розы еще угадывались. Желтые. Любимый цвет Инны – желтый. Вот и «мазду» решено было перекрасить из первоначального металлика в «желток».
– Неделю! Но, знаете, здесь сутки – за год! Вы просто не представляете!
– Почему же… – необязательно поддержал Колчин. – Очень даже представляю! Вазочки какой-нибудь нет? А то… – и кивком показал на свежий букет. – Я гляжу, Ревмиру Аркадьевну помнят, навещают… – и кивком показал на букет-сухостой.