– У меня нет дочери! У меня никогда не было дочери!
Колчин счел бы заявление следствием амнезии, когда бы оно, заявление, не прозвучало именно ЗАЯВЛЕНИЕМ – аффектированным, рассчитанным на публику. Публика – он.
– Всего вам доброго! – ответил заявлением на заявление Колчин, сымитировав подкожную обиду и готовность немедленно покинуть помещение. Букет он положил на край липкого стола и сделал шаг к выходу. Только ему пришлось бы тогда либо таранить тешшщу, либо проявлять талант верблюда, пролезшего-таки в игольное ушко, – Ревмира Аркадьевна целиком и полностью перегораживала собой дверной проем, а любое прикосновение могло быть истолковано как нападение громилы на беззащитную старушку. Нет ли у громилы топора под мышкой? Впрочем, Колчин лишь сымитировал готовность немедленно покинуть помещение. Он отсюда не уйдет, покуда кое- что не выяснит.
– Ты кто? – повторила княгиня-комсомолка тоном ниже, тоном мягче. – Ты из Смольного?
– Я – Колчин. Из Москвы… – повторил Колчин.
– А это что? – повторила Алабышева тоном ниже, тоном мягче про цветы.
– Это цветы. Вам!
Называется – дубль второй. Более удачный, чем первый.
Ревмира Аркадьевна сгребла букет со стола, выронила веточку аспарагуса, не заметила. И опять же аффектированно зарылась лицом в цветы, так сказать, вдыхая неземной аромат. Это весьма предусмотрительно сиделка Света предварительно срезала шипы, весьма-весьма.
– Это мне?!
Колчин подтвердил очевидное проще простого – он взял с подоконника банку, вынул из нее бывшие розы с тем, чтобы ополоснуть емкость от зеленой жижи и установить в нее розы настоящие. Все ли шипы успела удалить сиделка? Не ровен час – располосует себя тешшша, и разговора не получится, то есть весь он сведется к аханьям, йоду, ватке, к ранам физическим, а от них – и к ранам душевным. Ну да разговор так и так не получался. Не считать же разговором внезапный карк Алабышевой, стоило Колчину коснуться банки:
– Не трогай!!!
Колчин отпрянул от подоконника, показал пустые руки: как вам будет угодно!
– Ты кто? – очередной раз проверила на прочность.
– Дед Пихто! – сменил тактику Колчин, отнюдь не сменив тона – увещевающего, вменяющего. За спиной Ревмиры Аркадьевны готовно возникла сиделка Света после выкрика: мол, что, началось? мол, не пора ли включиться-помочь? Он глазами показал: спасибо, обойдемся, не требуется.
– Нет! – уличила во лжи Алабышева. – Ты… Я тебя знаю! Ты – Игорь! Из Москвы!
Наконец-то! Хоть какая-то подвижка! Игорь – почти Юрий. Еще вариант – Григорий. По созвучию.
– Да, – согласился Колчин. – Я – Юрий.
– Я и говорю! – не моргнула глазом Алабышева. – Ну, садись, садись, Игорек! Что ж ты стоишь?! Давно тебя не было, давно! Что ж ты меня совсем забыл, Игорек? Вы с Инной совсем меня забросили.
Прогресс! Уже прогресс. Выясняется, есть у Алабышевой дочь Инна. И выясняется, Колчин на данный момент не «ты кто», а «вы с Инной». Лови момент!
– А где… – Алабышева, будто очнувшись ото сна, завертела головенкой.
– Инна? – подсказал Колчин.
Алабышева уничтожила его взглядом, будто Колчин… ну, не знаю, пукнул в момент вручения ему правительственной награды из рук непосредственно Генерального…
– Где?! – затребовала она командирски-настоятельно.
– А как же! Само собой! С Рождеством! – псевдо- суетливо отреагировал Колчин. И, расплошно оглядев кухню, тоже будто очнувшись ото сна, обратился за спину тешшши, к сиделке Свете в интонации тетушки Чарли: – Здесь почему-то нет! Э-э, простите, там я где-то оставил бутылочку шампанского…
Сиделка Света сверкнула бессильной ненавистью, дернула плечиком, исчезла. Пошуршала-позвякала в глубине комнаты. Отсутствуя видом, испепеляя взглядом, внесла на кухню колчинский шампанский презент так, будто сие есть склянка с синильной кислотой. Установила в центр стола и, скрестив руки на груди, застыла живым укором Колчину.
– Вы сегодня прекрасно выглядите, милочка! – снизошла до комплимента княгиня-комсомолка, сменив недавний гнев на милость. – Кто вас одевает?
Чистейшей (или, наоборот, мутнейшей?) воды издевательство! Сиделка Света как была в домашнем фланелевом халате, так и осталась в нем.
– Можно вас на минуточку? – угрожающе не попросила, но потребовала сиделка у Колчина.
Тот продемонстрировал: хоть на всю жизнь, только ненадолго, ибо, помимо вас, здесь наблюдается еще одна дама, внимание должно распределять поровну, дабы никто не был в обиде. Нам куда?
Им – со Светой – оказалось в одну из трех комнат. Судя по относительному порядку в пятнадцати квадратных метрах, именно в комнату сиделки.