– Да! Да! Что вам еще нужно?!
– Мне? – сыграл недоумение Колчин. – А вам? Вы открываете дверь совершенно незнакомому человеку, мужчине. Даже не на цепочку, сразу нараспашку. Никаких документов не требуете. Впускаете в квартиру…
– Но вы же родственник? – неуверенно возразила сиделка Света. – Сами же сказали!
– Я мог сказать, что я даже порученец из Смольного.
Сиделка непроизвольно хмыкнула: ка-ак же! из Смольного! за партай-товарищем! на партактив!
– Вы зря смеетесь, – задушевно-инквизиторски дожимал Колчин – Ревмира Аркадьевна, между прочим, меня не узнала, данные же о ее семейном положении и ее близких можно получить в жилконторе за плитку большого «Фазера», нет?..
– Но вы же… родственник… – с возрастающей опаской уточнила сиделка.
– Кто вам сказал?!
– Сами же…
– Вот именно! – поймал на слове Колчин. – А у вас что были за инструкции? – мол, давайте-давайте, перечисляйте, а я проверю, насколько хорошо вы усвоили урок.
– Никому не открывать. Даже если документы покажут. Ни почте, ни сантехникам, ни… в общем, никому. То есть открывать, но только после звонка в эту… типа милосердия…
– А вы? – Колчин еще подбавил суровости.
– А я как раз вот собиралась звонить! – отчаянно безнадежно, задним числом отбилась сиделка.
– Звоните, – поощряюще кивнул Колчин. – Только потом мне на минуточку трубку передайте.
Ей расхотелось звонить. Она потупилась провалившейся студенткой – вдруг сжалятся и поставят зачет, ну пожа-алуйста! меня ведь отчислят и стипендии лишат насовсем! неужели вы такой бессердечный?!
Такой. Бессердечный. ЮК, измываясь над девицей, не испытал и малейшего укола совести. «Что вам еще нужно?!». Ему нужно знать, какой механизм допуска гостей к Алабышевой. Знает: если Инна была здесь десять дней назад, об этом оповещена служба опекунства типа милосердия. Теперь знает. И при необходимости наведет там справки, которые будут подостоверней безумного карканья: «У меня нет дочери! У меня никогда не было дочери!», хотя – желтые розы… «Что вам еще нужно?!». Ему нужно поменьше светиться, и после измывательств над сиделкой, игнорирующей инструкции, можно быть почти стопроцентно уверенным: не станет девица дозваниваться до конторы типа милосердия с новостью о визите родственника, в крайнем случае сообщит, что приходил какой-то, а она не впустила… нет, и в крайнем случае не сообщит – слишком замысловато врать придется.
Колчин ведь – вот он собственной персоной, и язык у него еще не отнялся. А у сиделки – отнялся.
Зачем конкретно ЮК было нужно, чтобы о его посещении на Скобелевский, 17, прознало поменьше людей, он самому себе не дал бы отчет. Инстинкт. Если угодно, чувство боевой ситуации. Бой-война, разумеется, не с тешшшей, но с кем-то…
Сиделка Света окончательно сникла. Даже утишила дыхание, прекратив возмущенно пыхтеть.
Колчин тоже молчал, нагнетая тишину. И поймал- осознал – в кухне тоже тихо. Неуемная доселе Алабышева… притаилась? Шкодливая то была тишина. Сродни внезапной тишине в детской: значит, точно какую-то пакость претворяют в жизнь – пол чернилами красят или занавески режут на пеленки для куклы.
Выстрел!
В кухне хлопнул выстрел. И тут же звон разбитого осыпающегося стекла. И через до-о-олгую секунду – стеклянный взрыв внизу, в «скверике». И – бабий визг снизу же: «Уби-и-или! Заре-е-езали!».
Да. Не дай мне бог сойти с ума. Уж лучше посох и сума.
Алабышева таки располосовала себе руки – не букетными шипами, так торчащими осколками выбитого окна.
Визжала («Уби-и-или! Заре-е-езали!») не она, визжала жиличка, перед носом которой просвистел клыкастый кусок стекла и разбрызгался в ничто, в мелочь буквально под ногами – в сантиметре, в двух. Визжала постфактум – ее даже не поранило, не посекло. Уф! А сделай она шаг, пол шага вперед?! Вот и визжала – страх нагнал и окатил.