– Шел бы ты…гулять! – Лешакова-Красилина- Мыльникова пробалансировала на грани просьбы и оскорбления. – Юлик обделается. Уже десять, а тебе скоро уходить. А ему давно пора. Или МНЕ самой?.. – в том смысле, что негоже лилиям прясть, равно как и одиноким женщинам бродить по слякотным лужайкам в темноте, даже имея на поводке годовалого теляти-дога. – О! Заодно и подарок обновим!
Вика Мыльников запнулся, будто дали ему проглотить гранату и предупредили: зубы крепче сожми, сейчас ка-ак рванет! Невыгодно при сэнсее начинать семейную свару – что сэнсей подумает о мужчине-главе?! Невыгодно при сэнсее отправлять в ночь-декабрь жену, учитывая только-только проявленное небезразличие к судьбе канувшей жены сэнсея, – непоследовательно как-то…
Малолетний Юл, поймав ухом знакомое-манящее «гулять», взбесился от щенячей радости, запрыгал на грудь, завертелся юлой (где у меня башка, где хвост!): «Гулять! Гулять!». Неспроста хозяйка выделила слово «гулять!» повышением тона, неспроста!
– Мы еще вернемся к теме, Юрий Дмитриевич! – посулил Вика, пристегивая Юла к обновке. – Я ненадолго!
Колчин показал мимикой: «Как угодно!».
– Вернемся, вернемся!
Дверь захлопнулась. Подъезд оглушился собачьими воплями. С улицы ответили восторженным гавканьем-тенором.
– Это – Трояша. Пудель. С пятого этажа. Они дружат! – сообщила Галина, будто одна-единственная проблема осталась нерешенной: Трояша или не Трояша, дружат или не дружат. Иных проблем как-то и нет больше.
Колчин предпочел превратиться в фигуру умолчания. Если «старший друг» избрал «младшего друга» в качестве фигуры умолчания, то Колчин вынудит собственным безмолвием и внушительной внешностью (брови – хмуро, злодей второго плана) Галину Андреевну к развязыванию языка. Амплуа того здоровенного амбала, о котором вспоминала сиделка Света: «Стою, как на допросе, только чего отвечать – не знаю. А он и не спрашивает, но все равно как на допросе». Элементарный прием в науке лицедейства, но очень и очень действенный. Ты вроде бы и не требуешь чего- либо конкретного, однако собеседник автоматически погружается в состояние вины, пытаясь ее искупить скороговоркой самооправдания, блуждая от темы к теме.
– Гос-споди, как мне все надоело! – блуждала Мыльникова. – От чего ушла, к тому пришла! Ведь был нормальный парень! Со школы ведь знакомы! То он «конфискат» притаскивал в подарок, то, теперь вот, тоже… «конфискат». Что в милиции, что теперь вот… Я-то считала, все кончилось раз и навсегда, но все по новой, все по новой! И ничего нового! Лучше бы я тогда действительно прекратила все раз и навсегда!
Колчин молчал.
– Не могу я больше так! – блуждала Мыльникова. – Не могу! И здесь оставаться не могу! И к нему – тем более не могу! Есть всего этого.!. – она пренебрежительно тряхнула кистью руки в сторону заваленного продуктами стола, -… не могу!.. А вы кушайте, Юрий, кушайте! Не побрезгуйте! – нападение является лучшей защитой. – Что же вы ничего не кушаете?!
Колчин молчал.
– Он вас, чтобы вы знали, очень высоко ценит. Знаете? У него… там, в его квартире, – ваша фотография на самом видном месте. С надписью…
(Никогда Колчин не дарил никому своих фотографий! И тем более – не надписывал!).
– «Сэмпаю от сэнсея». Как? Если к нему приходят его… эти самые, то первым делом фотографию видят. Он не комментирует, но даёт понять.
Колчин молчал.
– Хорошо! Скажу! Я сама фотографию взяла. У вас все равно их несколько одинаковых…
(Ага! Тех самых, где ЮК в обнимку с Хисатакой, когда Хисатака приезжал в Москву и вручил Колчину шестой дан. Известная фотография, даже в «МК» проскочила. Как-никак, но ЮК – единственный обладатель шестого дана в России, и присвоен дан не шарлатаном, а подлинным Учителем. Однако почему какая-то Мыльникова самоуправно распоряжается колчинским архивом?!).
– Мне Инна сама отдала… Ну… я попросила, и она отдала. Для мужа попросила, он намекнул. Я что, знала, для чего ему? А он?! Сам написал, вроде бы лично Колчин ему написал! Представляете, Юрий?! «Сэмпаю от сэнсея»…