Утомившись поминальным воем, лейтенант вышел из-за барьера, отодвинул засов, выпустил замурзанную цыганку с младенцем, подвязанным к спине грязным платком, и двух ее (ее?) пацанов постарше:
– Пшла! Пшла отсюда! И запомни: еще раз вас на Невском увижу, мало не покажется! Пшла!
– Ой, дя-а-адя! Ой, спасибо, спасибо, спасибо! О-о-ой!
Впрочем, пацан, замыкающий гоп-компанию, обернулся и показал всем вздернутый средний палец, скорчил рожу: видал я вас всех!
Что делать? С чего начать? Кто виноват?!
Впору заголосить цыганским оркестром: «Дя-а-адя! Пусти! Ы-ы-ы! Дя-а-адя!». Но он – не цыганка, которую проще выгнать, чем терпеть стенания. Но он – не кавказец, с которого хоть денег клок.
Лозовских еще и совершил вполне объяснимую, но непростительную ошибку – от безнадеги. В «аквариуме» оставалось четверо и он, когда стрелка часов очередной раз дернулась (в твоем распоряжении, старший научный сотрудник, двадцать минут!), дернулся. Сейчас или никогда!..
… Никогда. И двадцать минут не в твоем распоряжении. Здесь распоряжается капитан милиции. Раз уж ты, очкарик, такой умный…
– Вы не имеете права задерживать больше, чем на три часа! Три часа прошли! – от безнадеги взорвался Лозовских.
Смуглый капитан соизволил пропустить очкарика вне очереди (ясно уже, что этот прыткий – не лицо кавказской национальности, однако до чего вредный! пора обезвреживать!..), смуглый капитан соизволил объяснить живчику:
– Три часа – для уточнения личности задержанного. Понял, умный?! А мы так и не уточнили. Пименов! – обернулся к лейтенанту. – Этого – туда! – и кивнул в глухую камеру, откуда только-только выгнали цыганский табор. – До утра пусть отдохнет. Утром – рапорт прокурору, и – в приемник, на Каляева. Там определят, кто такой. За десять суток.
– Я – научный работник! Я – из библиотеки! Я!..
Во-во! Будь ты покорным кавказцем, сняли бы с тебяденег, и катись на все четыре! А ты умничаешь, права качаешь, и денег у тебя – шиш. В камеру!..
Он просидел в камере всю ночь. Он жалел себя, как Герасим не жалел Муму. Он гнал мысль об Инне, которая тоже… в камере. Он уговаривал ее, Инну, телепатируя: должна же ты понять! должна же простить, сообразить – значит, что-то случилось… За просто так друг детства не оставит подругу детства в подвале. Он еще придет! Он еще выпустит! Он объяснит! Только бы Инна выдержала, только бы не попыталась самостоятельно выбраться! А как? Стучаться? Кричать «ау!»?
А он? Ему тоже стучать?! Тоже кричать «ау!»?!
И наследие цыганское – чесаться Лозовских начал, как гамадрил в зоопарке, насекомые сосредоточились на свеженьком. И сигарет – нет. Кто бы снизошел!
Дежурный снизошел, открыл:
– Ну?!
– Сигаретки, а? – он даже уже и не претендовал на «Дя-а-адя! Пусти-и!», метнул взгляд на часы: два ровно… ночи… Инна так и так – все… Либо прикорнула – утро вечера мудреней, либо утеряла счет времени – «Энерджайзер», поиск, никто не отвлекает, либо ее… обнаружили. Растолковывать ситуацию Пименову (ага, лейтенанту-дежурному) – метать бисер…
– «Беломор»… – сжалился дежурный. Дал прикурить, не сразу запер обратно (но запер!), оценивающе оглядел очкарика-НЕкавказца. Спросил: – Русский писатель. Нравоописательный роман «Евгений»…
– Я – Лозовских. Святослав… – невпопад сообщил Лозовских Святослав.
– Восемь букв. Последняя – «в». Третья с начал «м», – пояснил лейтенант, мучимый кроссвордом.
Господи! Как же, как же! Проходили ведь! Вот он, шанс расположить к себе тюремщиков! Как же его, ч-черт!
– Измайлов! – вот оно! Осенило! Уф-ф! Точно ведь…
– Профе-ессор! – уничижающе-разочарованно протянул лейтенант. – Измайлов – это который «Русский транзит»! И «Трюкач»! И «Белый ферзь»! Книжки надо читать, профе-ессор! – и… запер обратно. Стоит ли щадить дурачка, не знающего, кто «Русский транзит» написал! И «Трюкач»! И «Белый ферзь»! Ишь – «Евгений» какой-то!..
(Измайлов Ал-др Еф. (1779-1831), рус. писатель. Нравоописат. ром. «Евгений…», лирич. стихи, басни из купеч. и чиновнич. быта… Да простится современнику- «милиционеру короткая память о творческом наследии двухвековой давности!).
Очкарику – не простится. Сиди! Кукуй! Не шуми!
… Пробудившись, Лозовских нашел себя в незнакомом месте, потому что никогда там раньше не был.
Ах, да! Он прикорнул полусидя на какие-то отрывочные мгновения. И – утро.