Его вытолкали, можно сказать, взашей. Не до тебя, умник! То есть он чуть было не отправился в приемник на Каляева, но тогда надо было бы до двенадцати дня направить рапорт на подпись прокурору. А утрешним ментам – не до того, не до мелюзги, не до развлечений с «яйцеголовыми», влипшими по ошибке (оно конечно, ошибка обнаружена давным-давно, еще вечером, но исправлять ее куда торопиться? почему бы не припаять вредному очкарику десять суток отсидки, чтоб не умничал?!). Телефон есть домашний? Звони! Что ж ты вчера уперся?! Звони-звони. Ладно, сам. Занято? Еще звони! Что, снова занято? Ладно, катись, профе-ессор! Не занимай трубку! Тут дела поважней. Катись и больше не попадайся под руку!
(Занято, занято. Конечно же, занято! Жена Даша с утра обзванивала больницы-морги-милиции-знакомых-и-незнакомых: «Где ОН?!» Где-где!.. В семьдесят девятом отделе милиции – там-то ОН не зафиксирован под своим именем, ибо документов нет, а на слово… кто ему поверит на слово?!).
Он все не уходил, переминался:
– Я бы дозвонился… До жены…
– Слушай, пшел отсюда! Покуда мы добрые! Из автомата позвонишь!
Да нет у него жетончика, нет! А надо – срочно! И не сказал бы Лозовских, что стражи порядка – добрые. Были они сетующе-взбудоражены. Нечто стряслось. Нечто, после чего хоть землю рой, но наказан будешь… Лозовских ловил отголоски:
– Много взяли?.. Публичка!.. Это же на нашей «земле»! Ну тк’!.. А сигнализация?! Ка-акая сигнализация!.. Публичка! Книжки!.. Литейный, четыре!.. Публичка!.. Кража…
Он с переляку вообразил невообразимое: Инна, проломившаяся терминатором сквозь капитальную дверь, с «Книгой черных умений», – нет ли там параграфа: «Как сквозь преграду каменную-железную проходить»?! – схваченная с раритетом под мышкой постом охраны, который стережет со стороны Садовой (а есть ли в «Книге черных умений» параграф: «Как от блюстителей избавиться, себе не навредив»?!). Однако тут же выдохнул с облегчением (рановато выдохнул, рановато!) – если б ее схватили, то не суетились бы здесь и сейчас. И (да, рановато выдохнул!) сквозь дверь ей не пройти, а значит?.. Значит, дела обстоят еще хуже, чем он мог вообразить… Кража в Публичке. Что за новости?!
Хреновые новости…
В общем, то самое изъятие из сектора редких рукописей по наводке Вадика Свана, с благословения Фимы Кублановского, при участии граждан земли обетованной, – в ночь, когда Святослав Михайлович Лозовских был замкнут в глухой камере, а Инна Колчина была замкнута в подвалах.
К Публичке с утра – не подступиться. Объяснить – не объясниться. Он и…
Что?! Что предпринял старший научный сотрудник Лозовских?! Домой, к жене заторопился?!
Если бы! Он по своим каналам пытался хоть какую-нибудь информацию добыть. Он в ИВАН поехал, он там всех, кто хоть каким боком к Публичке имел отношение, порасспросил: подробности неизвестны? а что похищено? а кого-либо уже взяли? Он и в Публичку звонил – своим коллегам, библиографам… Должны ведь они хоть что-то знать?! Но вопросы пришлось задавать не впрямую, а около-около… Ни черта никто не знает! Ни черта никто сказать не может!
Одно он уразумел: похитители скрылись, их ищут. Если ищут, значит – не нашли. Пока. То есть Инну. То есть милиция. Иначе ее бы мгновенно приписали бы к ворам: ага! вот она где! И отрапортовали: уже есть первые успехи!
Получается, Инна по-прежнему в подвале… Что у нее оставалось? Банка «Швепса». Порция шаурмы. Еда – черт с ней, голод – не жажда. Банка «Швепса» – маловато…
Он, Лозовских, только на следующие сутки, через сутки, попал все-таки в Публичку. Он же там СВОЙ. Намеревался бочком-бочком к подвалам спуститься. Он даже спустился, но вовремя свернул… Нельзя к подвалам. Там и человек странный как бы прохлаждается, нечего там делать постороннему человеку, ан прохлаждается… в штатском. И печать на дверях другая, не пластилиновая там теперь печать, – на бумажной полосе чернильный штамп, на полосе, скрепляющей створку двери… Если печать другая, то значит, сначала исследовали подвал (нет ли там кого? не затаились ли там похитители? проводника сюда с собакой!), а потом и обозначили бумажной полосой со штампом: сюда нельзя! Кто? А те самые… в штатском!
И что же?! Трепетный друг детства-юности Слава Лозовских даже не рискнул удостовериться, есть ли там платонически желанная подруга детства-юности, не заплутала ли в подвальных хитросплетениях – да так, что и милиция не нашла?!
Видите ли… Ее там точно не было. Уже не было.
И откуда такая уверенность?!
Так ведь он, Лозовских, и говорит… Он же уже говорил… Ничего он, Лозовских, не говорил! Ну?!