Лучше бы он, Святослав Михайлович, действительно после отсидки в милиции, сразу домой, к жене заторопился! Трубку бы первым снял. А то она звонила. А трубку сняла она…
Кто она и кто она?! Выражайтесь ясней, старший научный сотрудник!
Жена. Даша. Перепсиховала всю ночь, а тут звонок! Она, Даша, схватилась: вдруг что про мужа! Угу! Про мужа… Инна Колчина просила бы Святослава Михайловича никогда больше ей не звонить и не пытаться встретиться. Его нет? Передайте ему, когда появится.
Он появился. Дарья отхлестала по физиономии мокрой тряпкой (это не в ее привычках, она интеллигентный человек, но…), до сих пор – а прошло, считайте, две недели! – хм… вооруженный нейтралитет…
А он, Лозовских, все же звонил, то есть пытался. Не из дому, но с работы. В Москву. Чтобы объяснить и заодно узнать… Но никто не подходит.
Поэтому у него сегодня – гора с плеч, когда Колчин: «От Инны». То есть он прекрасно отдает себе отчет в том, что примирение вряд ли возможно… ну…с Инной… после того, что он ей устроил, но… теперь она хотя бы будет знать, почему получилось так, как получилось… почему он, Лозовских, не мог попасть к подвалу. Он прекрасно отдает себе отчет в том, что пришлось Инне перенести – и в подвале, и… после…
Ну-ну? Отдай отчет, Святослав Михайлович, не только себе, но и дундуку-сэнсею. Так что именно пришлось Инне перенести? Не в подвале. После.
Лозовских предположил, что после обнаружения- кражи следственные органы облазили все вдоль и поперек (и подвал, и подвал! там же через сутки уже другая, уже ИХ печать была!), нашли за дверью Инну, повезли ее к себе – на Литейный или куда там… он не в курсе. Но он в курсе, Инна раньше была не Колчиной, извините, она была Дробязго. А отец ее, видите ли… Ну, вы-то в курсе… Лозовских полагает, что с Литейного связались с Дробязго, с Москвой. Доложили… И… замяли, наверное. Она, Инна, не при чем ведь, по сути-то!.. Это какого-нибудь рядового старшего научного сотрудника дозволено мурыжить за решеткой ночь напролет, а потом даже не извиниться! То ли дело дочь московского… э-э… господина!
Во всяком случае, ни в одной публикации по делу о похищении рукописей из Публичной библиотеки и намеком не упоминалась женщина. В смысле, не Сусанна Сван, а другая…
Да и звонок этот злополучный, когда на Дарью попали… Свидетельство тому, что Инна если и не в полном порядке, то уж определенно не в подвале (где там телефон?!). А ее, Инну, он, Лозовских, понимает. Понимает, да-а…
Она что, сама звонила домой Святославу Михайловичу?
Н-нет, она даже слышать никого из… из нас (из четы Лозовских, надо понимать?) не пожелала. Мужской голос был, корректный: «Инна Валентиновна просила настоятельно передать…». Это Лозовских попозже выяснил, когда жена Даша поутихла, когда он из семьдесят девятого отдела бумагу добыл, через сутки, – мол, такой-то был задержан, такой-то был отпущен тогда-то. Штраф уплачен (пришлось ведь бумагу ту буквально вымаливать! Капитана смуглого не было, лейтенанта Пименова не было, сменились, и вообще никаких бумаг они не выдают!.. Но пореготали-повеселились – отписали. Штраф, главное, уплатил? Принес?! Принес… Занял в ИВАНе у коллеги, Дарью в это даже не посвятил. Ей и так…). Он, Лозовских, уже не впрямую, а косвенно выяснил про корректный мужской голос – он, мол, в милиции сидел, вот справка! откуда и почему вдруг какая-то Инна? может, ошиблись номером? может, шутка дурная? кто хоть звонил? по голосу? мужской? женский? М-мда… Просто и предположить – никак!.. Эдакая перманентная ложь во спасение семейного очага. Но все равно вооруженный нейтралитет.
А теперь вот старшего научного сотрудника хватают на улице, суют в машину, потом вынуждают к исповеди. Исповедь – это когда человек в чем-то виноват. А он?! Он разве виноват?! В чем?! В том, что милиция в масках, болея чеченским синдромом, гребет под одну гребенку всех чернявых?! В том, что подруге детства захотелось всенепременно порыться в книжных завалах, и лишь он, Лозовских, знал, как до них, до книжных завалов, добраться?! В том, что обстоятельства сильней человека?! В том, что…
– Да нет, Михалыч, да ни в чем ты не виноват! – панибратски произнес Колчин. Абсолютно иной тон, абсолютно иной собеседник, типичный дундук. Колчин перестроился по ходу, выбрал именно это амплуа. – Да не бери в голову! Бабы они и есть бабы!
– Но я прав?! Нет, но ведь я прав?!
– Прав, прав… Я, собственно, чего к тебе… Доска – так, повод. Сам знаю… – махнул с пренебрежением. – Слышишь, Слав… Нам бы завтра… сегодня уже поздно, да?…еще разок в подвал слазить. Там… кое-что подобрать… Часы, говоришь, потеряла?.. Короче, ты как? Завтра?