Ну да Штейн Шрайбер всегда отличался талантом убеждения. И ведь они, мальчики, сказали-таки все требуемое. Поэтому Давид Енохович был весьма удовлетворен в тот момент, когда Юрий Дмитриевич постучался. И даже позволил себе немножко пошутить. Дело-то уже сделано, можно скинуть с себя личину еврея-кровопивца, испуганного бравой гоп-компанией, уверенной, что еврей-кровопивец не пойдет к ментам, – ибо обдирает покойников и, ясное дело, пьет кровь христианских младенцев.
– Я вас не очень огорошил, Юрий Дмитриевич? – спросил Штейншрайбер, подразумевая неожиданную цитату из «Незабвенной». Мол, как я их, а?!
– Не очень.
– А вы узнали, откуда?
– Узнал. Во. Ивлин.
– Точно! Я думаю, у мальчиков стало холодно в штанах. Вы уж простите мне мою маленькую слабость.
– А вы мне мою.
– Что-о вы, Юрий Дмитриевич! Наоборот. Я, правда, полагал, что все будет немножко иначе, но… Я почему-то сейчас думаю, что мальчики в третий раз не появятся. Я бы с ними тоже мог договориться иначе. И санитары у нас подходящие…Но хотелось все- таки с соблюдением формальностей… Кстати, Юрий Дмитриевич, а ЧЬЯ у нас территория?. Просто чтобы знать.
– Не имею понятия!
– Ну да, разумеется. Просто вы были такой убедительный, такой…
– Спасибо. Я понял.
– Ох, извините, не то сказал.
… Он, Давид Енохович Штейншрайбер, сказал НЕ ТО десятью минутами раньше и в самом деле огорошил Колчина ПОПАДАНИЕМ «Незабвенной» – аккурат к цели посещения ЮК. «Не очень», – сказал Колчин Штейншрайберу и покривил душой. Очень. Очень и очень. А когда Колчин объяснил Штейншрайберу цель своего посещения, тот заизвинялся настолько бурно, что Колчину впервые за все годы знакомства и взаиморасположения захотелось заткнуть сиплый фонтан Давида Еноховича. И Давид Енохович, уловив эту эмоцию, заизвинялся и вовсе. неукротимо: не за цитату как таковую, тогда как у Юрия Дмитриевича исчезла жена… а за то, что извинениями априорно предопределял судьбу исчезнувшей жены Юрия Дмитриевича.
Разумеется, само собой, как же иначе, непременно. Давид Енохович Штейншрайбер сделает все от него зависящее, а от него зависит немало. Но, может быть, Юрий Дмитриевич рано паникует, может быть, Юрий Дми…
– Паникую? – переспросил ЮК.
– Ох, извините, не то сказал.
– А что вы скажете о краже в Публичке? – резко перепрыгнул на другую волну Колчин, будто крутанул ручку радиоприемника. – Слыхали? – лучшая волна, способная отвлечь книгочея Штейншрайбера от зацикливания на извинениях. Заодно – подтверждение: не паникует ЮК. У ЮК жена исчезла, а он с книгочеем о краденых книжках…
– Не то слово «слыхал», не то слово, Юрий Дмитриевич! Более того! Я ведь эту марамойку учил, я ее, не побоюсь этого слова, вы… пестовал. А вы не знаете? И я не знаю, откуда она вдруг доктор филологии! Она паталогоанатом. Неплохая профессия для молодой, симпатичной женщины, вы не находите? Она у меня практику проходила, приезжала из Ленинграда.
– Какая… женщина? – действительно не понял Колчин.
– Сусанна. И не Сван она была тогда. А – Голубева. Сплошные птичьи фамилии, а?!
– Почему птичьи? – по инерции спросил Колчин, будто иных вопросов, более основательных, к Давиду Еноховичу Штейншрайберу у него не осталось.
– Сван – лебедь. Шван. Он Швайн, а не Шван. Ее муж. Такую библиотеку вывез, поц!
9
Отношения между отечественными мастерами единоборств трудно характеризовать как идиллические. Тот же раздрай, что и на родине каратэ-до. За вычетом традиционной японской выдержки, непроницаемой мимики (улыбка, да, – но что там, в голове, делается? «Не обманывайтесь нашими улыбками»…) и ритуальной вежливости. С приплюсовкой традиционной расейской привычки рвать рубаху на груди чуть что, непомерного тщеславия (советское – значит, лучшее!), гипертрофированной доброжелательности к ближнему в сочетании с личным самоотвержением (это ты, Господи? это я, желай себе чего угодно, сделаю, но у твоего соседа будет того же вдвое больше! ага, Господи, кинь на мой дом бомбу!).