Нельзя. Ибо – не с кем. Предъявы не было. Если предъявы нет в течение двух с лишним суток, пока Колчин дома, если предъявы в любом виде не было в течение почти двух недель с момента Инниного отбытия в Питер, а иных-других вестей ни от нее, ни от кого-либо нет…
Презрение к жизни в экстремальных обстоятельстваxКолчин в себе выработал давно (иначе не стоило выходить на татами – не в том смысле, что Косики Каратэ смертельно опасная школа, но если начнешь задумываться о том, как бы поберечься, сливай воду…). Но за жизнь (и-или смерть) прежних близких перед ним должны держать ответ. Кто? А это предстоит выяснить. Всякая война начинается с разведки. Не исключено – разведки боем. В Санкт- Петербурге. Инна, как стало ясно, оттуда не вернулась. В Москве ее нет… И в живых ее нет… И – не должно быть в живых того или тех, кто прямо ли, косвенно ли поучаствовал в том, что Инны – нет.
И никакая «Книга черных умений» ИМ не поможет и Колчина не остановит. А у него есть оружие посильней «Книги черных умений»! Оружие это – ЮК, выпивший чашку воды, прервавший все нити, связывающие с семьей и с кем бы то ни было из прежних близких. Презрение к жизни. И глупо вообще даже принимать во внимание возможные последующие неудобства жизни – вычислят, придут, посадят, осудят, посадят на подольше. Идет ли презрение к подобным неудобствам в сравнение с презрением к собственной жизни как таковой? Не идет.
Да, человек к сорока годам должен иметь своего… силовика, своего… доктора, своего… доверенного среди криминала, своего… мастера в автосервисе. И своих… учеников. Все они готовы помочь, даже если он об этом не попросит. Особенно ученики: учитель, учитель! мы не можем не помочь! Насмотрелись, понимаешь, видеобарахла!
Нет. Он – один. Он сознательно сходит с пути. Путь до. Обстоятельства сложились таким образом, что ему, ЮК, надо, нельзя не сойти. Но это только его решение и он не вправе распоряжаться чужими судьбами. За исключением…
За исключением судеб тех, кто стал причиной исчезновения Инны. И судьбы их предопределены.
Колчин, если верить «маячку» на «мазде», двигался в направлении к Ярославлю.
Колчин двигался по направлению к Санкт-Петербургу.
К утру он там будет.
К утру «мазда» вернется с озера Неро.
И наплевать, что безымянные парикмахеры докумекают, что в «мазде»-то Колчина и нет. И не было. Наплевать, что докумекают, цирульники, – Колчин и в самом деле бросал камни по кустам.
Да! Бросал. Бросал, бросал и вдруг слышит: «Ой! Больно как!». Попал!
За ночь можно далеко уехать.
Далеко-далеко. Где его никто не будет прослушивать. Где его никто не будет прослеживать «маячком».
А вот он – будет. На первой стадии.
На первой стадии ВОЙНЫ.
Колчин двигался по направлению к Санкт-Петербургу.
«Девятка»- «жигуль» в конце концов не хуже «Мазды».
Колчин сорвал привязь.
Глава II САНКТ-ПЕТЕРБУРГ. ДЕКАБРЬ. 1994
10
Мы видим город Петроград в семнадцатом… виноват, в восемнадцатом году. Но, как и годом раньше, бежит матрос, бежит солдат, стреляет на ходу. А рабочий, в отличие от самого себя годом раньше, тащит не только и не столько пулемет, но и все, что под руку попадется…
Кто склеротически стар и не помнит, кто относительно юн и не застал – обратитесь к книжке графа, которая так и называется: 1918. Для охвата цельной картины. По поводу же подробностей и частностей сей же граф выражался с нарочитым русским произношением французского выражения: «Пердю пенсне!». То бишь – в упор не вижу.
Потому и не увидел. И не описал. И, кстати, Александр Николаевич Дюбуа, историк искусства, тоже не описал – хотя прилежно фиксировал все и всяческие истории тех лет, будучи директором Эрмитажа тех лет. Два тома оставил потомкам. А про ЭТО – запамятовал… Почему бы?!
В общем, 1918 год.
Тогдашний нарком просвещения, которому до сих пор приписывается интеллигентность и интеллектуальность, Анатолий Васильевич Луначарский приглашает к себе тогдашнего директора Эрмитажа Александра Николаевича Дюбуа и говорит доверительно-проникновенно:
– Вы интеллигент, я интеллигент. Поговорим как культурные люди!
– Поговорим! – соглашается наивный.
– Народ, – говорит нарком просвещения, – всегда прав, конечно, однако не всегда в достаточной мере просвещен, не так ли, Александр Николаевич?
– Так… – с опаской соглашается наивный.
– Энтузиазм масс неукротим! – заученным трибунным голосом говорит нарком, и уже на тон ниже: – Но должны же быть какие-то границы! Весь мир насилья мы, само собой, разрушим. Чертовски хочется работать! Но «до основанья» – это, мне кажется, излишняя горячность, не так ли, Александр Николаевич?