Вина их не в легковерии. Вина их в том, что, поверив, сложили лапы в ожидании: ну, сколько там осталось? То есть как раз сложить лапки не удавалось – всегда отыщется ударное-бессмысленное типа Братской ГЭС или БАМа, чтоб молодежь вкалывала не покладая лапок, лишь бы не слишком задумывалась над сарказмом воодушевляющих смеляковских стишат: «И где на брегах диковатых, на склонах нетронутых гор вас всех ожидают, ребята, взрывчатка, кайло и лопата, бульдозер, пила и топор. Там все вы построите сами, возьмете весь край в оборот… Прощаясь с родными местами, притих комсомольский народ». Кто притих от посулов взрывчатки и кайла-лопаты, а кто и взывал: «Впер'ед! Вперед!» (но подальше, подальше от коридоров власти).
А через двадцать лет шестидесятники распускают нюни, придя к возрастному порогу, – сил уже нет, результат фига, которую власть даже и в кармане прятать не желает. Обещан пряник, где он! Где-где…
Валентин Палыч Дробязго не говорил «беда», он говорил «вина». Скудоумие, конечно, – беда, но не поголовное же скудоумие одолело поколение шестидесятых! Были среди них и башковитые, усвоившие и освоившие правила игры: чтобы кого-то скинуть с холма, надо на холм влезть. Бессмысленно топтаться у подножья и голосить: «Эй! Слазь! Ужо тебе!». Не услышит, не увидит. Надо поближе. Скользко, извилисто. Ползком тоже приходится. Если идти с прямой спиной вверх по наклонной, то – закон природы! – либо невысоко поднимешься, инерция назад потянет, либо, если с разбега, то повыше удается, зато скатываешься стремительней. Ползком и ползком. Потом и привыкаешь – хранишь чувство собственного достоинства. Каково хранить чувство в ползучем положении? Ан вон и остальные ползут, если и не с достоинством, то с отсутствующим насвистывающим видом – а чего? ну, ползу! А когда доберусь до вершины, ни за что не признаюсь, мол, путь пройден не на двух ногах, а на четвереньках. Это единственно возможный способ достижения цели! Попробуйте сами. Ну-ка, ну-ка! То-то!
Ну ладно, добрался. А там – этот самый, которому голосил: «Эй! Слазь!». Снизу-то представлялся монстром, вблизи же оказывается, что очень похож на претендента, разве постарше – тоже ведь полз, тоже терпел сложности маршрута, тоже пересиливал эмоции. И с ним ТЕПЕРЬ вполне можно найти общий язык, поделиться ОБЩИМИ впечатлениями. Особенно если на вершине до поры до времени просторно, никто не толкает. Сверху ручкой плеснуть мурашам, которые у подножия массово снуют.
И ни в коем случае не призывать к резким движениям. Никаких революций! Только эволюция. А эволюция, как известно, процесс естественный и долгий. Сам-то достигал вершины постепенно, эволюционируя, – след остался, серебристой улиточной нитью прослеживается.
Валентин Палыч Дробязго отнюдь не скудоумен, башковит рекетмейстер – даром что моложе на десяток лет. Вот и почти достиг. В отличие от жены. Идеалистов никто не любит, в президиумах терпят, но не в кулуарах. Абсолютно безразлично, каковы проповедуемые идеалы, лишь бы проповедник не был идеалистом, – всегда предусматривай простор для маневра. Ревмира Аркадьевна никогда не предусматривала простор для маневра. И осталась на эпизодических ролях – под амплуа главной героини никак не подходила. Особенно после рождения дочери. Роды были сложными. Может, и правда, Алабышева она по древнему княжескому роду, аристократия. Ну, аристократы, известно, вырождаются из поколения в поколение – тут же, шутка ли, двадцать предков в цепочку выстроились. Так что о здоровье надо подумать. Первые роды для тех, кому за тридцать, – испытание-пытка. А Ревмира Аркадьевна Алабышеба-Дробязго физически оказалась не весьма готова к подобному испытанию. Как выражался поэт-эфиоп о матери иного семейства, «бывало, писывала кровью…».
В общем, с рождением Инны здоровья у Алабышевой-Дробязго не прибавилось. Да и карьера застопорилась. Сказано: с прямой спиной в гору не подняться. А тут повод – лучше не надо: вам надо отдохнуть, вам не под силу такой напряженный ритм, вы теперь должны думать о ребенке!