– Меня… так… в общем, жена меня так называла…
– Прости, я не хотела.
– Не важно. Тебе нужен горячий чай. Я обещал.
Лавров усилием воли заставил себя встать и щелкнул кнопкой выключателя. Чайник отозвался недовольным шумом.
– ...А родителей нету у меня. И не пытайся звонить.
– Как – «нету?»
– А так. Померли. Бабушка уехала в город. Одна я тут.
«Понятно. Это все объясняет».
– Пороть тебя некому! Вон глазищи какие! Наширялась что ли?
– Бу-бу-бу! Э-э-э! – она показала язык.
Чайник вскипел. Лавров сделал ей кружку, с лимоном, а себе – кофе, покрепче.
– На, чтоб все выпила! Рассветет – поведу тебя домой.
– Далеко вести придется. Ослабеешь, «блин, Кирилл, Лавров», – хихикнула она.
– Так ты еще и не с поселка что ли?
– Много будешь знать – скоро состаришься. А зовут меня – Листвяна, для тебя просто Леся! – она протянула руку для поцелуя словно дама на балу.
– Странное имя!
– Не «странное», а русское. Это у тебя – странное, Кирюша! – в ее глазах сверкнул недобрый огонек, и Лаврову показалось, что в этот раз она его так назвала намеренно.
– Не называй меня так!
– Хочу!
– Ну и черт с тобой! Пей свой чай – и чтобы через пять минут сопела в две дырочки. Иначе выгоню в чем мать родила под дождь!
Но его угроза вызвала лишь смех.
Лавров решил, что вывести ей его из себя не удастся. Он сел за письменный стол и открыл крышку ноутбука. Сделал вид, что читает. Потом стал набирать на клавиатуре. Пальцы задорно застучали по клавишам, но получалась какая-то белиберда.
– Ого! У тебя какая-то работа?
Назойливая соседка уже облокотилась о его левое плечо. Приятно защекотали шею и щеку ее волосы.
– Да, работа. И она очень хочет, чтобы мне не мешали ее делать! Брысь в постель!
– Идет. Но только один уговор!
– Без уговоров, Лесная!
– Листвяна! Леся!
– Все равно!
– Тогда колись, в чем работа?
«Вот докопалась, липучка!»
– Хорошо. В общем так. Я рассказываю тебе сказку, а после этого ты идешь под одеяло и спать!
– Идет, профессор! Ки-и-и-ирю-ша!
«Спокойно! Спокойно! Она всего лишь ребенок! Ребенок, ребенок, ребенок…»
Сердце опять сжалось от невыносимой боли, взгляд помутился. Перед глазами завертелся вихрь радужных искр.
Вдруг что-то холодное коснулось его шеи и лба. В голове сразу прояснилось, невыносимая боль разжала свои цепкие, мертвящие объятия.
Она уже сидела у него на коленях, обвив шею руками. Мягкие влажные холодные губы прикоснулись ко лбу.
– Все хорошо, все хорошо, все хорош-ш-ш-ш-шо…
Поцелуи градом посыпались по лицу – щеки, нос, губы, подбородок, мочки ушей. Разум между тем медленно, но верно заволакивала ледяная мгла.
– Уйди, – еле выдавил Лавров. – Это… неправильно. Не должно быть так, не должно. Это не может произойти, не могло, не могло! – плечи его задергались в немой истерике, по щекам поползли, оставляя влажные дорожки, две большие горошины-слезы.
– Я знаю, не могло, я знаю…
– Я… я их потерял. Их… больше нет со мной. Нет.
– Я все понимаю, все, вс-с-с-с-се….
И поцелуи, поцелуи, поцелуи…
– Кирюша, Кирюша, Кирюшенька… – ее вкрадчивый томный голос холодным ужом проскользнул сквозь уши в самые глубины мозга, все больше и больше утопавшего в море липкого ледяного тумана.
Перед глазами завертелись картины, образы. До боли знакомое лицо, глаза, губы…
– Я… люблю тебя, милая… – вырвался сдавленный стон. – Я всегда любил тебя, дорогая…
Его губы соединились с нежными девическими губами и по спине поползли ледяные мурашки.
– Все будет хорошо, теперь все будет хорошо, хорош-ш-ш-ш-шо…
2.
Тишина. Кромешная тьма. Только где-то вдали завывает вечно голодный ветер. И холод. Пронизывающий до костей могильный холод. Нельзя вздохнуть, нельзя расправить затекшие руки и плечи. Нельзя мыслить.
«Не думай! Не думай! Не думай!»
Откуда это? Откуда этот ледяной шепот?
Оторопь. Ледяная оторопь по всей спине. Омерзительные бугорки гусиной кожи.
Вдруг посреди кромешной тьмы – ледяная серебряная дорожка, словно выложенная из мириадов мириад искорок лунного света.
А вот и сама луна! Такая яркая, полная, крупная, в полнеба. Таких лун не бывает в этих краях!
«Почем знаешь?» Опять проклятый шепот.
Каждый шаг по дорожке дается с невероятным трудом. Словно идешь по дну какого-то моря или глубокого озера, преодолевая сопротивление плотной водяной массы.
Ледяное дыхание ветра становится все сильнее и сильнее. Слышится колыхание бесчисленных ветвей таинственного леса, леса, которого не видно. Скрежет сучьев вековых деревьев, шум листвы – словно кто-то шепчет и смеется, смеется и шепчет. Безумие.