«Чего тебе от меня надо?» – только и смог подумать он.
Ее пальцы сомкнулись вокруг его шеи и больно надавили на кадык. Лавров захрипел от удушья и перед глазами поплыли красно-черные круги. Но даже эта чернота была не в силах погасить адский блеск бешеных белков ее глаз. А потом ее губы больно обожгли его ледяным, замогильным холодом. Из прокушенной губы брызнула кровь.
«Крепка как смерть моя любовь», – молнией пронеслось в его голове.
«Но, верю, встретимся мы вновь»
«И не разлучит никогда»
«Нас времени коварная река»
Словно тиски сдавили его голову. Ему даже показалось, что он услышал глухой треск черепных костей. А потом – провалился во тьму.
4.
На этот раз пробуждение было еще тяжелее. Голова раскалывалась так, как будто бы всю ночь Лавров пил самую дрянную водку, причем мешая ее с еще более дрянным пивом. Как слепой, цепляясь за стенки, он еле дошел до туалета и опорожнил желудок. Рвота была с кровью. Голова кружилась. Он поспешил вернуться в постель. Хозяйка больше не досаждала. Опасливо бросив взгляд на Лаврова, она быстро куда-то улизнула, как всегда веером взмахнув своей необъятной юбкой.
Лавров посмотрел на кровать – она вся была в крови, а на стене написано кровью: «ЖАЖДУ!!!!!!!!»
Через какое-то время запахло лекарствами.
«Доктор! Блин!»
– Вот, Иван Александрович, всю ночь напролет сам с собой говорит. Еще вчера заметила, не в себе он. Вчера кошку пустил, сегодня ворону. А теперь еще и кровь… Помрет ведь, а мне что тогда делать?
– Да-ммм… Дело плохо. Оставьте нас… Оставьте, говорю.
Послышался шум закрытой, хотя не плотно, двери.
– Итак, Кирилл Анатольевич, на что жалуемся?
Молчание.
– Так, зрачки – нормально, температуры – нет… Ого! Синяки на шее, губа… Хм… Хм… Курим много, кофе пьем много, образ жизни – ночной… А спим мало…
– Мало… – прошептал Лавров.
– Это ж кто вам так губу-то повредил, Кирилл Анатольевич, а? Чуть полщеки не срезал? Зельем каким – не балуетесь, а?
При слове «зелье» Лавров утвердительно кивнул.
– Понятненько… Близкие родственники есть?
Кивок отрицательный.
– Ну что ж. Могу только направление к психиатру выписать. В райцентр отвезти. Дело плохо.
– Не поеду, – просипел Лавров.
– Имею право отвезти. Как представляющего угрозу для хозяйки и для самого себя. Принудительная госпитализация.
Потом набрал номер телефона.
– Ало, Степаныч? Как сам? Ага, у меня тоже. Тут у нас один пациент с ножом балуется. Нужно присмотреть. Белая горячка? Нет, по-моему, вещества. Я знаю, что не по вашей части. Надо. Куда ж его тут? Давай, сейчас привезем. Анна Васильевна, вещи какие можете его собрать? Давайте, а то у меня еще дел полно. Сейчас вколем успокоительного и… Все путем…
Белесое облачко, появившись вокруг люстры, стало расти, постепенно заполонив всю комнату. И в этом облаке исчезли и доктор, и хозяйка, потонули все звуки.
Потом его куда-то на чем-то понесли, куда-то положили. Хлопнула дверь. И…
Невыносимый визг, от которого лопались перепонки в ушах, от которого мороз до оторопи продрал кожу, от которого тело согнулось в дугу, словно туго натянутый лук. Лавров в ужасе открыл глаза и увидел, как у кромки леса стоит ОНА – с нечеловечески искаженным гримасой молочно-бледным лицом, в нечеловеческом крике, и – ледяные черные провалы вместо глаз. Волосы цвета воронова крыла полощутся по ветру, словно вражий стяг, – такому сильному, что гнутся кроны могучих вековых дерев, длинные пальцы скрючились и хищно потянулись в его сторону.
– Держи его, держи! Коли, два кубика, сюда, давай же! Прикрути крепче! А ты гони! У него приступ! Быстрее!
Машина «скорой помощи» свирепо газанула и свирепо вращая глазищами-мигалками устремилась вон из поселка, а хозяйка, в ужасе глядя ей вслед, набожно крестилась. Безмолвная, почти звенящая тишина не нарушалась ни единым звуком. Ветра не было, почти как перед сильным штормом. Стояла давящая, не осенняя духота…
Чуть только машина скрылась за поворотом, вновь стало холодно, подул обычный осенний ветер, недовольно закаркала на верхушке косматой ели ворона.
5.
Сколько дней прошло – Лавров не помнил. Как и ночи до этого, дни слились в одну нескончаемую вереницу. Лежа прикрученным к койке, он остановившемся взглядом смотрел на потолок, на все время нарезавшую правильные многоугольники и восьмерки назойливую черную жирную муху. Голова не желала думать, всю ее сжал в своих цепких объятиях свинцовый туман. Наверное, если бы Лавров соображал по-прежнему, ему бы на ум пришло сходство со Страшилой из детской сказки. Только у того иглы выпирали из головы, а у него наоборот – холодные острые иглы пронизывали мозг, выдавливая из него остатки мыслей и воспоминаний.