Малейшее движение головой вызывало головокружение и тошноту, мучительные спазмы в желудке. Все, кое-как съеденное, а точнее – просунутое чьими-то мускулистыми волосатыми руками в так и норовящий захлопнуться рот – опорожнялось прямо на одеяло. Все тело сковала предательская слабость.
Лампы дневного света, горящие круглосуточно, кусочек зарешеченного окна и, конечно же, стерильно белый потолок с вечно жужжащей мухой – вот и все, что он видел.
До него доносился гул каких-то голосов, но кто говорил и, самое главное, что – было совершенно не понятно. Кто-то ходил, кто-то что-то приносил…
Несколько раз ему показывали пальцы рук. Их было очень много и они кружились вокруг, как эта проклятая муха. Потом светили в глаза чем-то, ощупывали. Опять говорили. Потом кололи. Приходил сон, как черная воронка, в которую он проваливался без следа и без памяти. А потом опять – волосатые руки, тошнота, гудящие лампы, потолок и муха, муха, муха…
И так без конца и без начала. Круг замкнулся.
Потом его стали отвязывать. Появилось кресло-каталка – ноги не держали. Прогулки по странному коридору с комнатами без дверей, в которых жило много странных людей, незнакомых и чужих. Потом опять волосатые руки, рвота. Потом в руку втыкали игру, по которой с высокой стойки капала прозрачная жидкость.
Стало легче. Перестало тошнить. Потом стали вывозить на улицу. Тут была сосновая роща, приятно пахло палой хвоей. Зверски захотелось есть. Ел до тошноты все без разбора. От боли в животе орал как зверь. Потом привык.
Еще вереница невзрачных дней. Стал сам ходить, держась за костыль. И уколы, уколы, чередовавшиеся с приемом таблеток, от которых голову наполнял свинцовый туман и хотелось спать.
Потом перед уколами и таблетками появился какой-то худой очкарик в белом халате, настолько худой, что халат висел на нем как на вешалке. Вопросы, совершенно непонятные вопросы… Вопросы, от которых болела голова.
Еще череда дней.
Наконец очкарик что-то сказал владельцу волосатых как у обезьяны рук – и уколы с таблетками прекратились.
И вот однажды, проснувшись в одно прекрасное утро, он наконец смог слышать, смог говорить.
– Как вас зовут? – очкарик зачем-то деловито стучал молоточком по коленкам и локтевым сгибам.
– Кирюша… – еле прошептал Лавров.
Очкастый переглянулся с другим, бородатым.
– Кирилл, значит.
– А фамилия как?
Пауза.
– Ну, ничего, ничего… Придет со временем, – очкастый доброжелательно усмехнулся и даже как-то по-дружески подмигнул.
– Спите хорошо? Кошмары не беспокоят?
Отрицательный кивок.
– Замечательно. Сколько будет дважды два?
Пауза.
– Посмотрите на эту картинку. Что видите?
– Дом… мик.
– Замечательно. А вот тут?
– Деревце…
– Отлично. Какой это цвет?
– Кра…сный.
– Умница, – очкарик о чем-то перешепнулся с бородатым.
Лаврова отпустили и больше ничем не кололи и не кормили.
6.
Сознание возвращалось толчками. Бывало, идет Лавров по нужде, и тут – вспыхивает в голове картинка. Лицо. Кто это? Как зовут? Поднимает ложку – фраза какая-то, название чего-то. Чего?
Очкарик, Владислав Семенович, сказал, что все это нужно записывать. И Лавров записывал – корявыми, печатными буквами, ломая карандаш, под бдительным присмотром Алексея (мужика, с волосатыми руками).
А потом начались сны. Радужные, красивые.
Снились красивые лесные поляны, усыпанные яркими, как огоньки, незнакомыми цветами. Красивые, снежно-белые, обнаженные люди, без признаков пола и без лиц, которые танцевали веселые танцы, пели песни на каких-то незнакомых, гортанных языках. А при луне, в какой-то роще, у тускло горящего камня кто-то невидимый шептал удивительные слова…
Лес светился всеми цветами радуги, казалось, весь был исполнен жизни. И каждая веточка, каждый кустик, каждое дерево имели своих жителей, не видимых глазу, но ощущаемых единственно по движению.
А потом кто-то во сне рассказывал чудные истории, о таинственном городе на дне очень глубокого таинственного озера, где обитают Белые Люди, и о том, что туда попасть может только посвященный в великие Таинства у Белого Идола, о которых «обычные люди» знать не должны.
Лавров просыпался со смехом на устах среди ночи, от чего некоторые его соседи начинали кричать от ужаса и бились головой о стену. Вскоре соседей у него не стало.
А Владислав Семенович все просил записывать и записывать…
– Так, значит, город… Хм… А где это озеро находится, случаем, не знаете?.. Ах, да, да, он же таинственный… А вы – посвященный? Ах, да, нет… Ну, да-да, бывает, бывает…
– Владислав Семенович, а скоро меня выпустят отсюда?
– Как? Вам у нас не нравится? Плохо кормят? Гулять не дают?
– Нет, Владислав Семенович… Белые Люди говорят, чтобы я поскорее приходил к ним. Они меня очень ждут, Владислав Семенович. И сердятся на вас, что вы не отпускаете к ним…
– Ну, ничего, ничего, голубчик, пусть сердятся. Посердятся да перестанут, – как всегда дружелюбно улыбнулся он. – А вас отпустить никак не можем, сейчас холодно, февраль на носу. Зимней одежды у вас нет, не подвезли…. Вот придет лето – и обязательно вас первым делом повезем туда! Даже не переживайте! А вы пока записывайте, записывайте, голубчик.
– Да, Владислав Семенович…
И он записывал.
Вскоре на столе у Владислава Семеновича накопилась целая стопка аккуратно сложенной бумаги, с отпечатанными на принтере «снами» Лаврова.
Перед глазами читателя разворачивалось грандиозное повествование не только о городе на дне озера, таинственном Эхххе, но и о целых потаенных странах под землей, под корнями самых старых вековых елей и дубов, где обитали горбатые гворкхххи, о затерянных под облаками роскошных дворцах недоступных для глаза обычного смертного легкокрылых серебристоволосых фраях и фрейнах, о неприступных крепостях на пиках самых заснеженных гор, где обитали косматые нурны и бездонных пещерах паукообразных мурлов и смарков. А что творилось в безднах океанов! Это и описать было невозможно…
Лавров писал и писал. Иногда за письмом проводил целый день и даже почти до ночи, но Владислав Семенович разрешал. Только Алексею строго-настрого велел не отлучаться.
Особенно после того, как «сны» дошли до НЕЕ – чернооокой и черноволосой посланницы Эххххха Лиснолауры. Она приходила к нему во снах – обнаженная, с влажной, покрытой каплями хрустальной влаги жемчужно-белой кожей, непременно с венком на голове – то желтых осенних листьев, то словно сотканным из мириадов льдинок и снежинок, то только что распустивших лесных лилий…
Она все время говорила о том, что он ей должен что-то очень и очень важное, но что – Лавров никак не мог вспомнить. Глаза ее светились тихой грустью, а тонкие пальцы, усыпанные драгоценными серебряными с жемчугом кольцами, писали что-то на его груди и лбу.
Лавров часто кричал во сне, плакал и бился, привязанный к постели. И все время выкрикивал разные имена, совершенно непроизносимые, сплошной поток согласных звуков.
Но однажды, когда на деревьях распустились первые клейкие листочки, сны прекратились.
Лаврова нашли утром санитары. Белое окаменевшее лицо безразлично уставилось в зарешеченное окно. Беспокойный пациент навеки обрел покой.