И от души посмеяться! Самым строгим тоном, на который я только способен, я заявил, что так больше продолжаться не может, что наша неосторожность переходит все границы, что пора прекратить прятать голову в песок, что колокольня может рухнуть при малейшем дуновении ветерка и это вопрос даже не недель, но дней и часов. Тыча ему под нос своими любимыми дырами, я сказал, что сидеть сложа руки — все равно что желать смерти ближнему, что жизнь братии в опасности и что если произойдет катастрофа — а она не за горами, — то я предупреждал. Под конец я заявил, что такие работы мне одному не по силам и что если немедленно не обратиться в строительную фирму, чтобы они все здесь укрепили, то я снимаю с себя всякую ответственность.
Я излагаю вам сокращенную версию, ибо, поверьте, отец-настоятель здорово напугался! Он даже стал тревожно поглядывать вверх, опасаясь, как бы мои предсказания не сбылись раньше времени! И сам предложил мне продолжить наш разговор у себя в кабинете!
Мы поднялись наверх, и он принялся меня успокаивать, потому что, наверное, я был красный как рак. Поблагодарил меня за бдительность и уверил, что немедленно примет меры.
И знаете что? Сегодня приезжал эксперт из фирмы, чтобы оценить масштабы ущерба. Угадайте, к каким выводам он пришел? Формальный запрет кому бы то ни было появляться на колокольне! Смертельная опасность! Понимаете? В чем мне теперь исповедоваться? В том, что я самым постыдным образом обманывал настоятеля или в том, что так некстати спас жизни людей?
Бенжамен чуть не задохнулся от смеха.
25
Удивленно улыбаясь, оба молча смотрели друг на друга, тихо радуясь столь удачному стечению обстоятельств.
Главное, все кончилось хорошо.
Оставалась только тайна…
Бенжамен чувствовал свою ответственность за рискованную авантюру, едва не закончившуюся полным фиаско. Мысль о манускрипте, спрятанном в могиле отца Амори, родилась из его слишком вольного перевода завещания. И хотя его напарник тоже считал эту гипотезу правдоподобной, основная вина лежала на нем.
Молодой человек решил объясниться.
— Это было бы слишком просто! Вот что бывает, когда видишь только то, что хочешь увидеть. Я повел себя как дурак.
— Мы повели себя, мой мальчик, — уточнил брат Бенедикт. — Я был согласен с вашими выводами и до сих пор не уверен, что мы ошибались. Не стоит забывать и то, что мы вернулись не с пустыми руками. Даже если отец Амори не оставил письменного завещания, теперь нам известно кое-что из того, о чем он мог в нем упомянуть…
— Вы имеете в виду сожженного настоятеля, отца де Карлюса?
— Черт побери! Не знаю, что еще он мог от нас скрывать, но об этом-то он точно умолчал. Невозможно себе представить, что он был не в курсе, но мы первые и единственные, помимо него, кто узнал обо всем. Эта урна не сама там появилась, мой мальчик! Кто, кроме отца Амори, мог принести ее туда и положить внутрь загадочный шар? Кто, я спрашиваю? Вот его главная тайна. По крайней мере финал всей истории, потому что нам пока неизвестно, по какой причине тело отца де Карлюса было сожжено. Почему, как выдумаете? Вы, конечно, знаете, что в то время кремировали не слишком часто. Насколько мне известно, это делалось только в двух случаях.
— Эпидемия или ересь, так?
— Вот именно! И в обоих случаях руководствовались одним желанием: очистить.
Монахи замолчали, обдумывая варианты, но вскоре Бенжамен решился задать своему старшему другу вполне конкретный вопрос:
— Как вы думаете, когда его сжигали, он был уже мертв?
Брат Бенедикт отозвался не сразу.
— Друг мой, ответ на ваш вопрос зависит от того, какую версию событий мы примем. Живьем в то время сжигали только еретиков, чтобы, пока не поздно, очистить их падшие души. А заразных больных предавали огню после смерти, заботясь исключительно о здоровье окружающих. Поступать иначе было преступно и бессмысленно. Поэтому можно было бы принять версию о кремации post mortem.[5] В противном случае — ересь, суд инквизиции, приговор… Короче, это потянуло бы за собой множество событий, которые не могли пройти незамеченными. Мы бы неизбежно знали о них.
Бенжамен громко сглотнул.
— Наш отец де Карлюс был примерным католиком, в его «Хрониках» нельзя найти ничего, что заставило бы усомниться в чистоте веры настоятеля. Но слабость версии об эпидемии, единственной, которая у нас остается, состоит в том, что я вынужден ее категорически отвергнуть.