Удобно расположившись на стуле, брат Бенедикт внимательно слушал юношу, потирая рукой плохо выбритый подбородок. Пока Бенжамен говорил, он не выказывал ни сомнений, ни одобрения.
— Возможно, — произнес он с едва заметной улыбкой.
Бенжамен так и не смог истолковать ни ответ, который по сути своей таковым и не являлся, ни выражение лица большого монаха.
— У меня одно замечание, — продолжил брат Бенедикт. — Только отец де Карлюс мог собрать братию и требовать суда. Так почему он сделал это, если знал заранее, что проиграет дело?
— Кто вам сказал, что он был в этом уверен? — возмутился послушник. — Процесс не ограничивался голосованием. Наверняка высказывались разные мнения, и настоятель вполне мог рассчитывать на то, что к его голосу присоединится кто-нибудь еще. Но даже если он предвидел исход! Помните, что вы рассказывали мне о голосовании, имевшем место во времена аббата Петра? Идея увеличить общину исходила от самого настоятеля, но он смирился с решением большинства. Как вы сказали? «Будучи человеком мудрым, не захотел ничего никому навязывать…» Почему отец де Карлюс не мог последовать примеру предшественника? Конечно, ставки были неравными, но мог ли он пойти против воли большинства? Если бы он отказался сделать то, чего от него требовали, впоследствии трудно было бы управлять братией. Надо поставить себя на его место. Прежде всего он хотел сохранить единство общины. Тогда, согласившись на тайное голосование, он, возможно, думал и о собственном будущем.
— Вы пытаетесь внушить мне, что отец де Карлюс был трусом?
— Человек может не быть трусом, но быть вынужденным уступить. Нам известны далеко не все условия задачи. Может быть, он и уступил давлению, согласен, но он не отрекся от своих убеждений. Он бросил белый шар. Не следует забывать и о мучивших его угрызениях совести, о той энергии, с которой он старался утаить от всего мира трагедию, которую он не смог предотвратить. Мне кажется, он искупил свою вину, пытаясь уничтожить следы этого губительного безумия. Оставшись один, он воссоздал все, как было, не дав разразиться скандалу, который похоронил бы обитель. Это уже немало! И потом… потом… Я думаю о наказании, которое он себе уготовил… Я не считаю его самоубийство трусостью. Напротив, скорее это поступок человека чести, который себя не простил и торопился предстать перед единственным судией, решение которого безоговорочно. В данном случае — перед Богом.
— Ну что ж, мой мальчик, мне нравится ваше воодушевление. Готов признать, что мне нечего возразить вам… пока не будет доказано обратное.
Бенжамен улыбнулся, удовлетворенный тем, как оценили его выводы, но вскоре уловил в словах большого монаха едва заметную иронию. Особенно в последней фразе, перед которой тот сделал небольшую паузу. Словно желая подчеркнуть: пока не будет доказано обратное. Все выглядело так, словно монах был доволен не тем, что послушник, возможно, прав, а тем, что тот ошибался.
«Когда, черт возьми, я смогу ему доверять?» — думал молодой человек, разглядывая собеседника. У пятидесятилетнего монаха было лицо святого, который одним своим взглядом мог бы привлечь в лоно Церкви целое стадо безбожников.
— А куда, по-вашему, делся брат Шарль? — поинтересовался наконец «святой» Бенедикт.
Послушник не успел даже подумать над ответом, как раздался стук в дверь.
Если бы страх мог умножать у почтенной монашеской братии чувство юмора, брат Бенжамен мог бы ответить:
— Вот он!
К несчастью, дело обстояло иначе.
33
Бенжамен в ужасе подпрыгнул.
Брат Бенедикт, испугать которого было не так-то легко, побледнел как полотно. В его голове, должно быть, пролетел миллион мыслей, но решения не нашлось. В келье негде было спрятаться, и если тот, кто постучал в дверь, имеет право входить без приглашения и переступит сейчас порог, то они пропали. Несмотря на то что устав, составленный еще аббатом Петром, сильно смягчился за прошедшие столетия, ночные встречи братии были запрещены — категорически. Если их застанут за таким серьезным нарушением, да еще со всеми находками на столе, они рисковали быть наказанными. Очень сурово.