Одноглазый был голоден. Хотя, лежа у входа в пещеру, он спал, но сон его был тревожен. Он то и дело просыпался и, навострив уши, прислушивался к окружающему миру, залитому ярким апрельским солнцем, игравшим на снегу. Как только Одноглазый начинал дремать, до ушей его доносился еле уловимый шопот невидимых ручейков, и он вскакивал и напряженно вслушивался. Солнце возвратилось, и пробуждающийся Север слал свой призыв волку. Все вокруг оживало. В воздухе чувствовалась весна, под снегом зарождалась жизнь, деревья набухали соком, почки сбрасывали с себя ледяные оковы.
Одноглазый беспокойно поглядывал на свою подругу, но она не выказывала ни малейшего желания подняться с места. Он выглянул из пещеры и увидел стайку снегирей, вспорхнувших неподалеку от него. Одноглазый приподнялся, но, взглянув еще раз на свою подругу, лег и снова задремал. До его слуха донеслось слабое жужжание. Сквозь дремоту он несколько раз обмахнул лапой морду. Потом проснулся. У кончика его носа с жужжанием вился комар. Комар был большой; вероятно, он провел всю зиму в сухом пне, а теперь солнце вывело его из оцепенения. Волк был не в силах противиться зову окружающего мира. Кроме того, он был голоден.
Одноглазый подполз к своей подруге и попробовал убедить ее подняться. Но она только огрызнулась на него. Волк решил отправиться один и, выйдя на яркий солнечный свет, увидел, что снег под ногами проваливается и путешествие будет делом не легким. Он побежал вверх по замерзшему ручью, где снег, в тени деревьев, был все еще твердый и чистый. Пробродив часов восемь, Одноглазый вернулся, когда уже стемнело, еще голоднее прежнего. Он не раз видел дичь, но не мог поймать ее. Кролики всё так же легко скакали по таявшему насту, а он проваливался и барахтался в снегу.
Какое-то смутное подозрение заставило его остановиться у входа в пещеру. Оттуда доносились слабые, чуждые ему звуки. Они не были похожи на голос волчицы, но вместе с тем в них слышалось что-то знакомое. Он осторожно вполз в пещеру и был встречен предостерегающим рычаньем своей подруги. Ее рычанье не смутило Одноглазого, но заставило все же держаться в некотором отдалении; его интересовали другие звуки — слабое, приглушенное повизгиванье и плач. Волчица снова сердито заворчала на него; он свернулся клубком у входа в пещеру и заснул. Когда наступило утро и в логовище проник тусклый свет, волк снова стал искать источник этих смутно знакомых звуков. В предостерегающем рычаньи волчицы появились новые нотки. В нем звучала ревность, и это заставляло волка держаться на почтительном расстоянии. И все-таки ему удалось разглядеть, что между ногами волчицы, прильнув к ее животу, копошатся пять маленьких живых клубочков; слабые, беспомощные, они тихо повизгивали и не открывали глаз на свет. Волк был удивлен. Это случалось не в первый раз в его долгой и удачливой жизни, случалось часто, и все-таки каждый раз он заново удивлялся. Его подруга смотрела на него с беспокойством. Время от времени она тихо ворчала, а когда волк, как ей казалось, подходил слишком близко, то ворчание ее переходило в угрозу. Ее опыт ничего ей об этом не говорил, но инстинкт, заменяющий всем матерям-волчицам опыт, смутно подсказывал ей, что отцы съедают свое беспомощное потомство. Этот инстинкт выражался в страхе, заставлявшем ее гнать Одноглазого от порожденных им волчат.
Впрочем, никакой опасности и не было. Старый волк в свою очередь почувствовал веление инстинкта, перешедшего к нему от его отцов. Не задумываясь над ним, не стараясь дать ему какое-нибудь объяснение, он ощущал его воем обоим существом и, послушавшись голоса инстинкта, попросту повернулся спиной к своему новорожденному семейству и отправился на поиски пищи.
В пяти-шести милях от логовища ручей разветвлялся, и оба его рукава под прямым углом поворачивали к горам. Волк пошел вдоль левого рукава и напал на след. Обнюхав его и убедившись, что след совсем свежий, он припал к земле к взглянул в том направлении, куда вели следы. Потом ой осторожно повернулся и побежал вдоль правого рукава. Следы были гораздо крупнее его собственных, и он знал, что там, куда они приведут, надежды на добычу мало.