Скрипнула дверь. Я опять приподнялся: в полуоткрытую дверь заглянула Анано, ее глаза цвета зеленого берилла смотрели на меня сочувственно. Наверное, она пришла узнать, не нужно ли мне чего. Увидев, что я проснулся, она улыбнулась и спросила:
— Как ты, Озо?
— Голова болит… ужасно!
— Вставай! Напою тебя мятным чаем — и все пройдет.
— Не могу встать. Может, если я засну, эта боль пройдет к утру.
— К утру? — Анано снова улыбнулась. — Так ведь уже рассвело!
— Рассвело? — Я удивленно посмотрел в окно.
— А ты думал? Как в поговорке — новобрачная пасмурную погоду за утро приняла.
Ох, и не понравилась мне поговорка про новобрачную, даже дрожь по телу пробежала. Анано словами не бросалась. Раз она упомянула «новобрачную», значит, не зря. Поэтому я попробовал прощупать почву.
— Когда я вернулся? — как бы вскользь спросил я.
— Только-только стемнело, — я лампу зажечь собиралась.
— Я один пришел или меня привели?
— Это я у тебя должна спросить.
— Наверно, один пришел… Кто бы меня привел?
— Не знаю. Ты, как палка, был прислонен к дверям. А провожатых видно не было.
Это известие меня успокоило, я ненадолго почувствовал такое облегчение, что даже про головную боль забыл. Совсем не хотелось, чтобы Анано знала, где и с кем я вчера напился. Но облегчение оказалось, как я сказал, недолгим: когда мы сидели за столом и пили мятный чай, Анано, как бы невзначай подводя итог несостоявшегося разговора, сказала:
— Они люди другой масти… — потом неожиданно спросила меня. — А ты как думаешь?
Конечно же, для Анано все было как на ладони. А я, дурак, думал что-то от нее скрыть. То ли миролюбивый тон, то ли спокойствие, которое она излучала, тому виною, но казалось, что с Анано обо всем можно поговорить, даже тайну раскрыть не страшно. Она ничего не утверждала и оставляла за мной право на собственное мнение… Однако я выдохся и был подавлен.
Наверное, Анано думала вовлечь меня в разговор, но я как воды в рот набрал, и она поняла, что из меня слова не вытянешь. После многозначительной паузы она сама продолжала…
Анано осторожно ходила вокруг да около, взвешивая, как мне казалось, каждое слово. Она постаралась разъяснить выражение «люди другой масти». «Не в обиду им будет сказано, наоборот, — говорила она, — дай-то бог и в горе, и в радости таких людей… Но они себе на уме, живут, как хотят… и если уж что задумают, то ничем их не переубедишь».
Слова Анано меня удивили.
— Разве это плохо? — спросил я.
— Но и не хорошо!
Я не знал Маро-учительницу настолько, чтобы хоть поверхностно судить о ней, но с Зизи-то я, так или иначе, был близок. А ведь правда, она вбила себе в голову, что хочет быть актрисой, и никто пока не смог ее ни отговорить, ни переубедить — даже мать. У меня возникло сомнение: вдруг это не каприз, а действительно цель всей жизни, которая движет ею и не дает ей покоя?
— Озо, я не хочу, чтобы ты слепо верил сказанному… Но прежде чем сделать шаг, как следует подумай, — Анано искоса, со значением взглянула на меня.
Я не выдержал и отвел взгляд.
— Зизи выросла у меня на глазах, и ее судьба мне не безразлична. Я люблю ее не меньше, чем других детей, но понять ее мне трудно, — Анано на некоторое время задумалась. — Озо, знаешь, почему у нас нет часов? Сколько мы ни покупали часов, твой отец все разбивал их, а собрать не мог… ни с кукушкой часы, ни обыкновенные с «гирями»… Он приезжал из города, разбирал часы по частям, а собрать — ни в какую. А ведь говорил: тут и собирать нечего! Если бы деревня сама не окрестила его сумасшедшим, то мы с дедом никогда бы не проговорились… Видно, нам это на роду написано. Вот и я так — разложу в душе характер человека и снова соберу. Только Зизи все время ускользает от меня, не поддается…
К тому времени я выпил уже два стакана мятного чая.
Я вроде бы слушал Анано с большим вниманием, но душой был в другом месте: меня беспокоил финал вчерашнего дня, нашего с Зизи обеда. Цель Анано была мне ясна: она всячески старалась доказать, что Зизи как жена мне не подходит. Ее аргументы я потом не раз вспоминал.