Глава XXI
Антарктида, 80® ю. ш., 1911 г.
Оскар Вистинг быстро разворачивал упакованный в несколько шерстяных рубашек и укутанный сверху шубой примус, уверенный, что разжечь его этим вечером ему точно не удастся. Делать это в толстых меховых варежках было страшно неудобно, но о том, чтобы снять их, не могло быть и речи — с каждым днем после выезда из Китовой бухты мороз становился все сильнее, и теперь температура воздуха снова была минус пятьдесят шесть градусов, а в компасах замерз спирт. Вряд ли примус, который в последний раз зажигали утром, много часов назад, сохранил в себе хоть каплю тепла… и хоть каплю не затвердевшего на холоде керосина. Это было невозможно физически, и Вистинг уже приготовился к тому, что отогревать керосин в примусе придется до глубокой ночи, все это время выслушивая недовольные понукания замерзших и мечтающих о горячем молоке товарищей.
Он развернул последнюю мягкую рубашку, встряхнул примус и отчетливо услышал, как внутри прибора что-то плещется. На радостный вопль Оскара сбежалась вся группа путешественников и несколько собак, но, узнав, в чем дело, Амундсен быстро пресек всеобщее веселье.
— Вот когда подогреешь молоко, тогда нас и позовешь, — заявил он Вистингу и вместе с шестью остальными полярниками вернулся к сгруженным с саней ящикам.
Вистинг со вздохом подумал о том, как сейчас хорошо на Фрамхейме Линдстрему — тепло, не нужны никакие рукавицы, и никто не ругает приготовленную им еду и не ворчит, что сухое молоко плохо растворяется в кипятке и что у них в кружках плавают комки… Потом он вспомнил, как выполнял обязанности повара осенью, после высадки на барьер, пока Линдстрем еще жил на корабле, и ему стало еще тоскливее. Как тогда было тепло — и в палатках, и даже на улице! Как всем нравились приготовленные им блюда из мяса пингвинов и чаек — жестковатого, но единогласно признанного деликатесом. Как он замечательно придумал делать из сухого молока густой сливочный соус, вкусный и нежный, без единого комочка…
Полярник закусил губу и принялся в третий раз поднимать упавшую на снег спичку, которую ему никак не удавалось зажечь. Пальцам было холодно даже в варежках, и они отказывались слушаться своего владельца, а воспоминания о вкусных горячих обедах и ужинах, на которые в ближайшие дни группе рассчитывать не приходилось, усилили его голод до невозможности. Сейчас бы он съел все, что угодно, лишь бы эта еда была горячей! Но от горячего его отделяла просто непреодолимая преграда в виде нежелающей зажигаться спички! А друзья уже заканчивали оттаскивать к сложенным здесь летом припасам новые ящики: скоро они сделают всю работу и потребуют молока, которое должно быть к этому времени готово!
Спичка громко зашипела и вспыхнула крошечным, но невероятно ярким на фоне утренней темноты огоньком — и сразу же потухла, "убитая" резким порывом ветра. Оскар взвыл и с остервенением швырнул обгоревший кусочек дерева на снег, после чего отправил туда же сорванную с правой руки варежку. В первую секунду он даже не почувствовал особого холода, но его это не удивило — это было уже очень хорошо знакомое ему обманчивое ощущение. Полярник проворно достал из коробка другую спичку, придвинулся вплотную к ящику с продовольствием и, прикрывая коробок от ветра, снова попытался добыть огонь. Спичка зажглась с первого же раза, а еще через полминуты, убедившись, что керосин в примусе тоже горит, Вистинг нашарил негнущимися пальцами лежащую рядом рукавицу и засунул в нее руку. Варежка еще хранила в себе остатки тепла, и закоченевшие пальцы почти сразу охватила резкая боль. Оскар, морщась, несколько раз сжал и разжал кулак, убедился, что все пальцы нормально гнутся и к ним возвращается чувствительность, и полез в ящик за спрессованной в толстую "колбаску" молочной мукой.
Через час восемь путешественников сидели кружком среди ящиков, защищавших их от ставшего еще более сильным ветра, и, приподняв скрывавшие их лица меховые маски, осторожно пробовали растворенное в кипятке сухое молоко.