Короткий весенний день пролетел почти мгновенно: путешественники не успели даже толком устать, а утренние сумерки уже сменились вечерними. К счастью, до Фрамхейма оставалось уже совсем немного, и вскоре вырвавшиеся вперед Хансен и Вистинг закричали, что видят впереди постройки зимовочного лагеря. А потом из темноты донесся собачий лай — лохматые члены экспедиции первыми услышали, что их товарищи возвращаются.
В дверь Фрамхейма путешественники ввалились, едва не сбив с ног вышедшего встречать их Линдстрема. Остальные обитатели дома догадались, насколько замерзшими должны быть их неожиданно вернувшиеся коллеги, и предусмотрительно разбежались у них с дороги.
— Пришлось вернуться, еще слишком холодно, — кратко объяснил всем Руал и тут же занялся своими пострадавшими спутниками. — Раздевайтесь и ложитесь! Я сейчас — аптечку только возьму…
Он метнулся обратно на улицу, подбежал к своим саням, рядом с которыми кто-то из зимовщиков уже освобождал собак от упряжи, и забрав ящичек с лекарствами, опять бросился в дом. Стубберуд и Хансен сидели на своих койках в одинаковых сгорбленных позах и, болезненно морщась, стаскивали с себя чулки.
— …Яльмер и Кристиан скоро тоже подтянутся, у них, похоже, одной собаке плохо совсем, — сонным голосом объяснял собравшимся вокруг него остальным полярникам Вистинг, который тоже растянулся на койке и блаженно прикрыл глаза. Глядя на него, Руал почувствовал легкую зависть — ему и самому больше всего на свете хотелось переодеться во все сухое и чистое, укутаться одеялом и как следует отдохнуть, но пока его ждали другие дела и отвлекаться на мысли о приятном не следовало. Он подошел к койке Хансена, сел рядом с ним и положил аптечку на ее край. Хельмер скосил на нее глаза, чуть заметно скривился, а потом отвернулся и стал демонстративно смотреть в другую сторону.
Обмороженные места на его ногах выглядели не самым лучшим образом — за сутки, проведенные в пути, на них выросли большие синевато-лиловые пузыри, и далекому от медицины человеку наверняка показалось бы, что дела Хансена совсем плохи. Амундсен же, наоборот, вздохнул с облегчением, достал из аптечки тонкий стальной скальпель и принялся спокойно протирать его спиртом.
— Будет немного больно, — предупредил он Хельмера, и тот постарался в ответ как можно небрежнее пожать плечами. Руал осторожно провел острием скальпеля по первому пузырю, выпуская из него на подстеленный бинт мутную жидкость. Хансен скрипнул зубами, а дожидавшийся своей очереди Стубберуд нервно заерзал на своей койке.
Однако вскоре стало ясно, что волновались пациенты Руала зря. Вся «операция» заняла всего несколько минут и оказалась не особо болезненной — лишь один раз, когда Амундсен сделал какое-то неловкое движение, Хельмер недовольно крякнул и ругнулся.
— Тихо, уже все! — поспешил заверить его Руал. — Уж извини, я в медицинском всего два года проучился — режу, как могу!
Он зубами вытащил пробку из склянки с борной кислотой и ловко соорудил Хансену компрессы, после чего так же проворно обмотал его ноги бинтами и укутал их шерстяной одеждой.
— Повезло нам, что ты хотя бы два года в университете отсидел, — усмехнулся повеселевший Хельмер, натягивая на себя одеяло.
— Кто-нибудь, налейте нам всем по стакану виски! — попросил Руал отсевших от Хансена, чтобы не мешать «операции», товарищей, и перебрался на койку Йоргена. С ним все прошло еще быстрее и спокойнее — то ли «врач» наловчился аккуратно вскрывать пузыри, то ли больной оказался более толстокожим.
— Нам еще повезло, что он с Фредом Куком вместе плавал! — сказал Стубберуд своему товарищу по несчастью. — Наверняка это он Руала всему научил, а не буквоеды университетские.
— Вам тут всем повезло, что мать меня в свое время в этот университет учиться загнала! — в своей обычной грубоватой манере усмехнулся Амундсен и потянулся к поставленному возле него на стул стакану. — Если бы она не настояла на своем, вряд ли я вообще смог бы сейчас хоть что-то сделать, — неожиданно его голос потеплел, и в нем послышалась едва заметная и совершенно удивительная для этого человека нежность. — Это ей за все спасибо…
Усталость от почти безостановочной многочасовой езды и волнения за обмороженных, наконец, взяли свое, и Руал, сделав еще глоток виски, откинулся на своей койке и провалился в неглубокую, но очень приятную дремоту. Даже досада за то, что выезд к полюсу пришлось отложить, внезапно куда-то исчезла, прошла без следа. Вместо нее Амундсена охватило тепло и приятное расслабление…
Громкий стук двери и рассерженные голоса резко вырвали Руала из этого сладкого забытья:
— Я что-то не понял, в чем дело?! Нас с Кристианом вообще забыли? Не могли хотя бы фонарь зажечь?! Где он — я сейчас ему объясню, что своих людей не бросают!
«Господи, Йохансен вернулся… А я совсем про них забыл!» — мысленно охнул Амундсен и поспешно открыл глаза. Яльмер Йохансен уже стоял возле его койки, нависая над ним с явными намерениями затеять ссору. За его спиной маячила фигура Преструда, на соседней койке недовольно ворчал сонный Хансен — по всей видимости, отставшие от полюсного отряда полярники, вернувшись на Фрамхейм, перебудили своей руганью всех.
— Яльмер, что случилось? — спросил Руал, приподнимаясь.
— Случилось то, что вы нас бросили. А мы едва не заблудились, — Йохансон выругался и сделал шаг назад, по-прежнему глядя на Амундсена сверху вниз полным злости и обиды взглядом. — У нас собаки еле ноги переставляли, Сара прямо на бегу умерла! А вы укатили вперед, как будто так и нужно!
— Яльмер, остынь, — Преструд вяло дернул товарища за рукав. Вид у него был совсем измученный, и Руал, поднявшись с койки, принялся искать глазами куда-то засунутую после лечения друзей аптечку.
— Может, ты все-таки объяснишь, в чем дело? — напирал на него Йохансен.
— А тебе надо объяснять? — вспыхнул окончательно проснувшийся Руал. — У нас было двое обмороженных! Их надо было как можно скорее домой доставить — неужели не ясно?!
— Значит, за обмороженных ты боялся, а на нас тебе было наплевать?!
— Значит, я знал, что с вами все будет в порядке. Ты-то из нас — самый опытный, чего за тебя бояться?
— Не был бы я самым опытным — мы бы до сих пор там плутали, а потом замерзли бы ко всем чертям!
Ссора разгоралась все сильнее, расстроенные и уставшие мужчины даже не пытались сдержаться и признать собственную неправоту, а их друзья, по опыту зная, какие непростые у обоих ругавшихся характеры, не спешили вмешиваться, боясь, что сделают только хуже. Впрочем, обменявшись обвинениями в равнодушии и прочими «любезностями» и выпустив пар, Руал и Яльмер немного успокоились и, ругнувшись еще пару раз для вида, разошлись по разным углам комнаты. Амундсен взял аптечку и принялся осматривать Преструда, который, к счастью, пострадал от мороза меньше, чем Хельмер и Йорген. Йохансен, видя, что начальнику теперь не до него, скинул сапоги и завалился на койку, укрывшись одеялом с головой. Первая крупная ссора в экспедиции как будто закончилась, но Руал уже знал, что, когда погода позволит ему снова отправиться на полюс, отряд, который он возьмет с собой, по составу будет другим.
Глава XXII
Антарктида, мыс Эванс, 1911 г.
Еще в Англии, во время подготовки экспедиции, и после, на корабле, и еще позже, во время зимовки и предварительных походов на юг, Скотт бесчисленное множество раз представлял себе день выхода в главный поход, к Южному полюсу. Представлял каждый раз по-разному, однако кое-что общее в его фантазиях все-таки было. Роберт считал, что старт на полюс должен пройти скромно, но при этом достаточно торжественно, что перед тем, как забраться в сани и покинуть зимовочный дом, он обязательно скажет всем, кто поедет вместе с ним, напутственное слово, а всем, кому придется остаться на мысе Эванс — что-нибудь утешительное. И все его верные товарищи, как избранные им для совместного путешествия на полюс, так и лишенные этой чести, будут молча ловить каждое его слово и желать ему удачи. А потом, когда его упряжка тронется с места и начнет удаляться от места зимовки, оставшиеся еще долго будут смотреть ей вслед — даже после того, как она перестанет быть видна в мрачных весенних сумерках.