Глава 1
Белый лебедь.
Телефон зазвонил в темноте, и Дмитрий Кораблёв открыл глаза ещё до того, как рука нашарила аппарат на тумбочке. Не мобильный. Городской, тот самый, с коротким злым звонком, который мог означать только одно…
«Какого чёрта!»
Он сел на кровати. Босые ноги коснулись холодного пола. За окном стояла непроглядная октябрьская ночь. Даже фонарь на углу общежития не горел, будто кто-то нарочно выключил весь свет в мире.
— Кораблёв, — произнёс он в трубку, и собственный голос показался ему чужим, сиплым, будто принадлежал кому-то другому.
Голос дежурного на том конце провода звучал так, как Кораблёв никогда раньше не слышал. Не строго, не буднично. В нём слышалась еле заметная дрожащая нотка, которую не спрятать ни за какой выправкой.
— Товарищ майор, общий сбор. «Набат». Подтвердите приём.
Кораблёв повторил кодовое слово, положил трубку и несколько секунд сидел неподвижно. Пальцы тарабанили по колену.
«Набат» он получал дважды за двенадцать лет службы, и оба раза это оказывались учения. Масштабные, нервные, с бессонными сутками и разносами на разборах полётов, но учения.
Он потёр глаза кулаками, как делал в детстве, когда не хотел просыпаться. Опять поднимут, прогонят по всем точкам, заставят сидеть в кабине до рассвета, а потом объявят отбой, и Рогозин будет разбирать ошибки два часа, и все будут кивать, и всё повторится через полгода. Обычное дело. Служба.
— Вот и ещё одна ночь коту под хвост, — буркнул он вслух, обращаясь к пустой комнате.
На тумбочке рядом с телефоном лежала фотография, маленькая, четыре на шесть. Алина на восьмом месяце, в жёлтом сарафане, одной рукой придерживает живот, другой щурится от солнца. Он сделал этот снимок в августе, на набережной в Саратове, и она ругалась, что он не предупредил, что она не причёсана, что ветер, что нос блестит. Снимок получился живой. Он не стал брать его с собой. Все равно вернётся через пару часов.
Дмитрий встал, включил свет. В зеркале напротив отразилось лицо с короткой щетиной, с залёгшими под глазами мешками. Он не спал толком уже третьи сутки, с тех пор как Алина позвонила из родильного. Девочка. Три двести, пятьдесят один сантиметр. Настя. Настька.
Он натянул лётный комбинезон, который висел на спинке стула, готовый, как требовал устав. Пальцы сами застегнули молнию, проверили карманы. Документы, нож, фонарь. Всё на месте. Тело работало на автомате, выполняя заученные за годы движения, а мысли скользили мимо, по касательной, не цепляясь.
Он вспомнил, как три дня назад стоял у окна роддома и жена прижимала к стеклу свёрток, из которого торчал крошечный розовый кулачок. Он не смог разглядеть лица дочери, только этот кулачок, сжатый так крепко, словно она уже знала, что в этот мир нужно вцепляться изо всех сил.
На лестнице он столкнулся с Женей Лапиным, своим штурманом. Лапин застёгивал куртку на ходу. Лицо бледное, глаза сощурены, будто он смотрел на что-то яркое.
— Дим, это не учебная, — проговорил Лапин тихо, почти шёпотом, хотя на лестнице, кроме них, никого не осталось.
— Откуда знаешь?
— Дежурный Бересневу сказал. А Береснев только что мне. У него руки тряслись, Дим. Ты когда видел, чтобы у Береснева руки тряслись?
Кораблёв не ответил. Они вышли на крыльцо. Воздух стоял неподвижный, сырой, с привкусом прелой листвы и керосина. Октябрьская ночь лежала над аэродромом Энгельс плотным пологом, и только на рулёжных дорожках горели тусклые огни, расчерчивая темноту пунктиром. По бетонке, натужно ревя, уже катились тягачи, и в их фарах, мутных от измороси, проступали силуэты, массивные, нездешние, словно вырубленные из цельного куска белого камня. Ту-160М. «Белые лебеди». Шестнадцать машин стояли в линейке, и вокруг каждой суетились техники, крохотные фигурки в комбинезонах, похожие на муравьёв у подножия ледяных гор.
Автобус довёз их до штаба за четыре минуты. В салоне сидели молча. Только кто-то сзади нервно щёлкал застёжкой планшета, и этот звук, мерный, металлический, врезался в тишину как метроном. Через запотевшее стекло Кораблёв видел, как по соседней полосе рулит топливозаправщик, и за ним ещё один, и ещё. Так много он не видел никогда.
Капитан Олейник, сидевший через два сиденья, наклонился к соседу и спросил что-то шёпотом. Сосед, штурман из третьего экипажа, отрицательно покачал головой. Олейник откинулся на спинку и уставился в потолок. Его кадык судорожно дёрнулся, будто он пытался проглотить что-то острое.