— Дим, куда нам садиться? — спросил Лапин тихо.
— Топлива хватит до Воркуты?
Евгений покосился на расчёты. Пальцы пробежали по клавишам навигационного компьютера.
— Впритык. Если без форсажа и прямым маршрутом. Полоса там три тысячи, для нас на пределе, но сесть можно.
— Значит, Воркута.
Лапин помолчал.
— Если Воркута ещё стоит.
— Значит, найдём другую полосу. Сядем на грунт. На дорогу. Мне без разницы.
— На дорогу двести семьдесят пять тонн?
— Сколько останется после пуска, Женя. Без боекомплекта и с сухими баками. Мы будем полегче.
Лапин кивнул и вернулся к экранам. Кораблёв снова остался один на один с ночью за стеклом кабины и ровным гулом турбин.
Он подумал о Прохорове. Маленький жилистый техник, стоявший у стремянки с формуляром в руках. «Вернись, Дмитрий». Прохоров жил в военном городке, в панельной пятиэтажке у ворот аэродрома. У него жена и двое детей, мальчишки-близнецы лет десяти. Кораблёв видел их однажды в гарнизоне, одинаковые рыжие макушки, веснушки на носах. Военный городок стоял в трёх километрах от лётного поля. Если по аэродрому ударили, то городок накрыло вместе с ним.
Он подумал о своих родителях. Отец в Волгограде, мать там же. Волгоград, крупный промышленный центр, население миллион. Тоже приоритетная цель. Он не знал, ударили ли по Волгограду, и в перечне «Гранита» его не прозвучало, но это ничего не значило. Перечень, очевидно, был далеко не полон.
— Командир, рубеж пуска через двадцать минут, — доложил Лапин. — Над Балтикой. Международные воды. Побережье Польши в ста восьмидесяти километрах.
— Принял. Набор до тысячи. Кириенко, предпусковая подготовка.
— Принял. Начинаю предпусковую.
Дмитрий потянул штурвал, и машина послушно полезла вверх. Триста, пятьсот, семьсот, тысяча. На этой высоте Балтика открылась перед ним, чёрная, бескрайняя, без единого огонька. Ни кораблей, ни платформ, ни береговых огней. Либо всё потушено, либо всё уничтожено, либо война проглотила мир настолько быстро, что море не успело отреагировать и просто лежало, тёмное, безразличное, вечное.
— Предпусковая завершена, — доложил Кириенко. — Все двенадцать ракет в зелёной зоне. Бортовые системы наведения активны, маршруты подтверждены. Готовность к пуску по команде командира.
— Принял.
Кораблёв выровнял машину. Курс, скорость, высота. Всё по заданию. Он посмотрел на часы. Четырнадцать минут. Потом, уже в мыслях, не вслух, начал считать. Ракете до Ласка примерно сорок минут полёта, до Редзиково чуть меньше, тридцать пять. Через час всё кончится. Для тех, кто там, внизу, на этих базах. Для американских и польских военных, для техников, поваров, уборщиц, для тех, кто живёт в городках рядом. Для их жён, которые, может, тоже только что родили. Для их дочек, которых тоже зовут какими-то именами.
Он с силой стиснул зубы. Челюсти свело судорогой, и тупая боль отдала в виски. Это помогло. Боль вернула его в кабину, в кресло, к приборам.
— Командир, — послышался голос Кириенко, чуть изменившийся. — Разрешите вопрос.
— Давай.
— Вы думаете, там ещё кто-то есть? На этих базах? Если по ним уже прошли «Тополя» и «Ярсы»?
— Неважно, — ответил Кораблёв. — Наша задача, контрольный удар. Добивание. Если что-то уцелело, мы это уберём. Если нет, ракеты упадут в пустоту. В любом случае приказ есть приказ.
— Понял, — произнёс Кириенко, и больше не спрашивал.
Но Кораблёв услышал в его «понял» не согласие, а что-то другое. Усталость, может быть. Или смирение. Или то особое состояние, когда человек перестаёт спорить не потому, что согласен, а потому, что понимает бессмысленность спора. Они все были в этом состоянии. Четверо мужчин в летящей металлической трубе, выполняющих приказ, который отменить невозможно. Винтики, которые крутятся, потому что их крутит механизм, а механизм не спрашивает у винтиков разрешения.
Десять минут. Девять. Восемь.
Кораблёв представил себе на секунду, как выглядит мир сверху, если бы над ним сейчас висел спутник с камерой. Европа, накрытая ночью, и по ней, как трассы светляков, ползут огненные точки ракетных выхлопов. С востока на запад и с запада на восток, одновременно, навстречу друг другу, и в точках пересечения расцветают ослепительные цветы, от которых не отвести глаз и после которых глаз уже не нужен.
Семь минут. Шесть.