— Борт-четырнадцать, рубеж пуска через пять минут, — доложил Лапин.
Голос ровный, штурманский, вышколенный.
— Координаты подтверждены. Боевой курс двести сорок два. Скорость для пуска восемьсот пятьдесят, высота тысяча, параметры в допуске.
— Принял. Ложусь на боевой.
Кораблёв довернул машину. Компас на панели медленно повернулся, цифры сменились. Двести сорок два. Боевой курс. Теперь прямо, ровно, без маневров. Платформа для пуска. Он превратил свой самолёт в стартовую площадку, летящую в темноте на высоте тысяча метров.
Четыре минуты. Три.
Он вдруг подумал, что у Настьки глаза, наверное, были бы карие, как у Алины. Или серые, как у него. Он не успел разглядеть новорождённую. И уже не разглядит.
Его накрыло. На секунду, только на секунду, но накрыло целиком, с головой, как волна. Острое, невыносимое осознание того, что он никогда не возьмёт дочь на руки. Не увидит, как она учится ходить, как держится за край стола пухлыми пальцами, как делает первый шаг и падает на подгузник. Не услышит первое слово. Не поведёт в школу. Не будет стоять на линейке с цветами, потея в рубашке, как стоял когда-то его отец. Ничего этого не будет. И не потому, что он плохой отец, не потому, что он что-то сделал не так. А потому, что кто-то нажал кнопку.
Он стиснул зубы так, что в ушах щёлкнуло. Челюсти свело, и тупая боль прошила виски, и эта боль вышибла волну, как пощёчина вышибает истерику. Он вернулся. Дышал. Вдох, выдох. Приборы. Цифры. Курс. Две минуты до рубежа.
Он заставил себя дышать. Вдох, четыре счёта. Выдох, четыре счёта. Техника, которой учили на курсах выживания. Странная ирония. Курсы выживания. Выжить в мире, которого нет.
Две минуты. Одна.
— Рубеж пуска, — доложил Лапин.
— Борт-четырнадцать, на рубеже пуска. Подтверждаю начало работы, — передал Кораблёв в эфир.
— Борт-четырнадцать, «Гранит», работу подтверждаю. Действуйте.
— Кириенко.
— Готов, — ответил оператор вооружений.
— Открыть створки первого отсека. Пуск первой группы. Цель Ласк.
— Створки открываю.
Где-то под ними, в брюхе самолёта, разошлись массивные створки грузоотсека. Холодный балтийский воздух ворвался внутрь, и машину чуть тряхнуло. На панели Кириенко зажглись индикаторы.
— Створки открыты. Барабан в позиции. Первая, пуск.
Толчок. Еле заметный, но различимый. Машина на мгновение качнулась, освободившись от веса. Первая Х-102 покинула подвеску, провалилась вниз и через секунду зажгла маршевый двигатель. Кораблёв не видел этого, но знал, как это выглядит. Маленький язычок пламени в черноте, и вытянутое тело ракеты, расправившее складные крылья, уходит к горизонту.
— Вторая, пуск.
Толчок. Восемь секунд.
— Третья, пуск.
Толчок.
Шесть ракет ушли одна за другой, с механической точностью, с интервалом, заложенным в программу. Каждый толчок отдавался в подошвах, в ладонях на штурвале, в позвоночнике. И каждый раз Кораблёв ощущал, как машина становится легче, как будто сбрасывает с плеч невидимый груз. Но он-то знал, что груз переместился не в пустоту. Он летит. Летит на запад, прижимаясь к воде, к земле, к верхушкам деревьев, на скорости восемьсот километров в час, и несёт в себе двести пятьдесят килотонн.
— Первая группа отработана, — доложил Кириенко. — Шесть сошли штатно. Открываю второй отсек. Цель Редзиково.
— Работай.
— Створки открыты. Барабан в позиции. Седьмая, пуск.
Толчок. Восьмая. Толчок. Девятая. Десятая. Одиннадцатая. Двенадцатая.
Тишина.
— Вторая группа отработана. Все двенадцать сошли штатно. Створки закрываю.
Тишина в кабине после последнего толчка была особенной. Не та тишина, что стояла до пуска, напряжённая, ожидающая. Другая. Пустая. Как комната, из которой вынесли всю мебель. Кораблёв смотрел на панель вооружений, где минуту назад горели двенадцать зелёных индикаторов, а теперь мерцали двенадцать серых. Отработано. Ушло. Двенадцать ракет с двенадцатью ядерными боеголовками, три тысячи килотонн суммарной мощности, летели сейчас к Польше, прижимаясь к верхушкам деревьев, к гребням волн, и каждая из них несла в себе гибель тысяч людей, которых он никогда не видел, чьих имён не знал, чьи лица не мог себе представить.
Он сделал это. Он нажал кнопку. Вернее, он отдал приказ Кириенко, а Кириенко нажал кнопку. Но это ничего не меняло. Приказ и действие, командир и исполнитель, всё это одна цепь, и каждое звено несёт одинаковый вес.