— Створки закрыты. Борт-четырнадцать отработал, — передал Кораблёв в эфир. — Двенадцать по назначению. Все сошли. Разворачиваюсь на обратный.
— Борт-четырнадцать, «Гранит», принял. Добро.
Кораблёв заложил правый крен и развернул машину. Компас поплыл обратно. Двести сорок два, двести, сто шестьдесят, девяносто, ноль тридцать пять. Курс на северо-восток. Домой. Куда бы это слово ни значило теперь.
Машина опустела. Без боекомплекта она шла легче, послушнее, почти невесомо. Белый лебедь без груза, птица без яиц. Кораблёв набрал высоту до десяти тысяч, перевёл двигатели на экономичный режим и посмотрел на указатель топлива. Тридцать восемь тонн. Лапин прав, до Воркуты впритык.
— Женя, маршрут на Воркуту.
— Уже проложил. Прямой, через Финский залив, Ладогу, Вологду, Котлас, на север. Три тысячи четыреста километров. При текущем расходе хватает с остатком в две тонны. Может, три, если ветер попутный.
— Три тонны. Это пятнадцать минут полёта.
— Знаю.
— Значит, экономим. Минимальный расход, оптимальный эшелон. Кириенко, радар в пассивный, РЭБ выключить. Незачем жечь энергию. Если нас собьют на обратном, значит, собьют.
Никто не стал спорить. Машина легла на курс и потянула на восток, оставляя за собой Балтику, Европу и двенадцать крылатых ракет, летевших к своим целям с неотвратимостью восхода.
***
Анна Конопка проснулась от воя сирены. Она лежала в постели, в своей квартире на третьем этаже панельного дома на улице 9 Мая, в городке Ласк, и первая мысль, которая пришла ей в голову, была о дочери. Зося. Зосе было шесть, она спала в соседней комнате, и Анна, босая, в ночной рубашке, кинулась к ней, не включая свет, натыкаясь на стулья, и нашла дочь в кровати, сонную, тёплую, с растрёпанными светлыми волосами.
— Мамуся? Что это? — спросила Зося, и голос её был не испуганным, а удивлённым, потому что дети не умеют бояться того, чего не понимают.
— Тихо, котик. Всё хорошо. Мама здесь.
Анна взяла дочь на руки и понесла к окну. Зачем к окну, она и сама не знала. Инстинкт подсказывал, что нужно смотреть, нужно понять, что происходит. А за окном лежала ночь, обычная октябрьская ночь. Фонари горели, ветер шевелил голые ветки каштана во дворе, и всё казалось нормальным, кроме сирены, которая выла, не переставая, заполняя собой абсолютно всё.
Телефон. Анна потянулась к телефону на тумбочке, и в этот момент она услышала другой звук, непохожий ни на что, что она слышала раньше. Глубокий, утробный рёв, пришедший откуда-то сверху, из-за облаков, нарастающий с такой скоростью, что от первого различимого гула до невыносимого грохота прошло, кажется, не больше двух секунд. Зося прижалась к её шее и заплакала, и Анна прижала дочь к себе, обеими руками, так крепко, как только могла, и в последнюю долю секунды, в тот невозможно короткий промежуток времени, который отделял её от небытия, подумала, что Зося пахнет молоком и детским кремом, и что это хороший запах, и что ничего лучше она в жизни не нюхала.
Вспышка поглотила всё. Окно, комнату, каштан во дворе, улицу 9 Мая, город Ласк. Анна Конопка не увидела гриба, потому что находилась внутри него.
***
Ева Шиманская, медсестра городской больницы в Слупске, двадцатью километрами севернее Редзиково, стояла у окна ординаторской и видела всё. Сначала огненные росчерки перехватчиков, похожие на фейерверк. Жуткий, нечеловеческий фейерверк, который никто не заказывал и которому никто не аплодировал. Потом вспышку, ослепившую её даже через двойное стекло, и она зажмурилась и отшатнулась, и ударилась спиной о стол, и чашка с кофе полетела на пол. Когда она открыла глаза, горизонт на юге горел, и столб огня и дыма стоял над ним, как башня, уходящая в облака, и облака над башней светились розовым, нежным, почти красивым розовым светом, от которого хотелось кричать.
Больница загудела, как улей. Пациенты проснулись. Кто-то звал медсестру, кто-то плакал. Из детского отделения на втором этаже доносился многоголосый детский крик.
Доктор Ковальчик, пожилой терапевт, вышел из кабинета в коридор и посмотрел на Еву, и она увидела, что он всё понял, что ему не нужно объяснять, потому что он родился в тысяча девятьсот пятьдесят четвёртом году и вырос в тени холодной войны.
— Ева, — произнёс он тихо, так, чтобы не слышали пациенты в ближайших палатах. — Закройте все окна. Заклейте щели. Выключите вентиляцию. Раздайте йодистый калий, он в сейфе, ключ у старшей. И молитесь, чтобы ветер дул не в нашу сторону.