Ева кивнула и побежала по коридору. Её белые кроксы стучали по линолеуму, и звук этот, обыденный, больничный, казался единственным нормальным звуком в мире, который за последние минуты перестал быть нормальным навсегда.
Она не знала, что через сорок минут низко над Слупском пройдут крылатые ракеты, выпущенные белым лебедем с бортовым номером 14, и что их цель, руины Редзиково, будет поражена повторно, и новая вспышка озарит горизонт, и стёкла, которые она не успела заклеить, вылетят из рам, и осколки разлетятся по коридору, где стучали белые кроксы.
***
Это происходило одновременно, параллельно, на расстоянии сотен километров друг от друга, и в разных местах, но суть была одна. Люди просыпались. Люди смотрели в небо. Люди прижимали к себе детей. Люди молились и кричали, и бежали, и прятались, и умирали, не понимая, за что, не успев задать вопрос, не успев услышать ответ. И ракеты падали. Сначала баллистические, пришедшие по высокой дуге из-за горизонта, из шахт и с мобильных пусковых установок «Ярс» и «Тополь-М», разбросанных по лесам Тверской и Ивановской областей. А потом, следом, добивая то, что ещё дышало, прилетали крылатые, низкие, хищные, отправленные белыми лебедями.
***
В ту же ночь, за тысячу четыреста километров к юго-западу, на авиабазе Ласк капитан Войска Польского Марек Ковальчик сидел в диспетчерской и пил остывший кофе из бумажного стаканчика. Кофе был скверный, из автомата в коридоре, горький и водянистый, но Ковальчик пил его уже четвёртый раз за смену и перестал замечать вкус. Смена тянулась тихо, как и положено ночной смене на аэродроме, где не запланировано полётов до утра. Два дежурных F-35A стояли в укреплённых капонирах в готовности номер два, прогретые, заправленные, подвешенные, но пилоты спали в казарме в трёхстах метрах от полосы, и будить их причин не имелось.
Ковальчик был диспетчером, невысоким плотным мужчиной тридцати четырёх лет, с залысинами и привычкой барабанить пальцами по столу, когда нечего делать. Он барабанил сейчас, глядя на пустой экран радара, на котором не двигалось ничего, кроме одинокой метки гражданского рейса, уходившего на юго-восток. Варшава, наверное. Или Краков. Он не стал запрашивать.
Телефон на пульте зазвонил. Не обычный, а красный, тот, который звонил только на учениях и которого все немного побаивались, потому что за ним стояло слово «НАТО» и всё, что к нему прилагалось. Ковальчик снял трубку.
Голос на том конце говорил по-английски, быстро, с американским акцентом, и Ковальчик разбирал слова с трудом, не потому что плохо знал язык, а потому что слова не складывались в смысл. Он переспросил. Ему повторили. Он переспросил ещё раз, и на том конце повысили голос.
Ковальчик положил трубку и несколько секунд сидел неподвижно. Потом медленно, как во сне, поднял руку и нажал кнопку общей тревоги. Сирена взвыла над аэродромом, пронзительная, заполошная, разрывающая тишину октябрьской ночи. Он нажал кнопку, но не встал со стула. Ноги не слушались. Он смотрел на свой стаканчик с кофе, на коричневую жижу, колыхавшуюся от вибрации стола, и думал, что этого не может быть. Что кто-то ошибся. Что американец на том конце провода перепутал протоколы.
В коридоре загрохотали шаги. В диспетчерскую вбежал поручик Анджей Новак, дежурный офицер лётной группы, высокий, костлявый, с торчащими ушами, которые делали его похожим на летучую мышь. Новак был в расстёгнутой куртке поверх белой футболки, и на футболке темнело пятно. То ли кофе, то ли пот.
— Марек, что происходит? Почему сирена?
— Анджей, — произнёс Ковальчик, и его голос прозвучал так, что Новак остановился посреди шага. – Американцы нанесли удар по России.
— Что?
— Русские ответили. Ядерным. По всей Европе. По нам тоже. Ракеты в воздухе. Нам приказано поднять всё, что есть, и рассредоточить.
— Что? — стоял Новак, раскрыв рот, и его большие оттопыренные уши в свете ламп казались прозрачными. — Марек, ты…
— Я не шучу. Чёртов штаб НАТО подтвердил. Баллистические, межконтинентальные. Подлётное время…
Он не закончил фразу. Он не знал подлётного времени. Ему не сказали. Или сказали, но он не расслышал.
Новак выругался по-польски на американцев, которые лезут с конфликтами в различные страны, длинно и витиевато, а потом развернулся и побежал обратно по коридору, крича на ходу, и его голос разносился эхом по пустому зданию. Через минуту снаружи послышался рёв автомобильного двигателя. Микроавтобус экстренного подъёма понёсся к казармам.