***
Пан Тадеуш Вишневский, фермер, чьё хозяйство стояло в четырёх километрах от ограждения базы Редзиково, проснулся от того, что замычали коровы. Все разом, жалобно и протяжно, так, как они мычат перед грозой, но грозы в октябре не бывает, и Вишневский подумал, что, может, забрался кто-то, лиса или бродячая собака. Он сел на кровати и нашарил ногами тапки. Рядом спала жена Ядвига, повернувшись к нему спиной, и одеяло сползло с её плеча. Он машинально натянул одеяло обратно, как делал каждую ночь, потому что Ядвига всегда раскрывалась во сне.
Он встал, подошёл к окну, отодвинул штору. За окном стояла темнота, плотная, деревенская, без единого фонаря. Только далеко справа, где база, горели обычные тусклые огни. Коровы продолжали мычать, и Вишневский решил, что надо выйти, проверить. Он натянул куртку поверх пижамы, сунул ноги в резиновые сапоги, стоявшие у порога, и вышел на крыльцо.
Воздух пах мокрой землёй и навозом. Привычный запах, родной, крестьянский. Вишневскому было шестьдесят один год, он прожил на этой земле всю жизнь, как и его отец, и отец его отца. Семьдесят гектаров, сорок коров, две дочери, обе в Гданьске. Одна учительница, другая бухгалтер. Ядвига мечтала переехать к ним, поближе к внукам, но Вишневский отказывался. Он не мог бросить землю. Земля держала его, как корни держат дерево.
Он стоял на крыльце и смотрел в сторону коровника, когда небо раскололось. Это выглядело именно так, именно как трещина, проходящая по тёмному своду, из которой хлынул белый, невыносимо белый свет. Свет залил двор, поле, дорогу, коровник, дом. Тени исчезли. Весь мир стал белым, плоским, лишённым объёма, как чертёж на листе бумаги.
Вишневский поднял руку, закрывая глаза. Сквозь пальцы, сквозь веки, сквозь ладонь свет всё равно проникал. Он стоял, ослеплённый, оглушённый, не понимающий, и единственная мысль, которая успела пронестись в его голове, была о коровах. Коровы замолчали. Все разом, в одно мгновение, будто их выключили.
Потом пришёл звук. Не гром, не взрыв, а нечто иное. Низкий, утробный рёв, от которого задрожала земля под сапогами и заходил ходуном дом за спиной, и посыпались стёкла из окон, и Ядвига закричала внутри, и крик её утонул в этом рёве, как камень тонет в реке.
Ударная волна дошла до фермы через одиннадцать секунд. Вишневский стоял на крыльце, когда стена воздуха, спрессованного до плотности бетона, смела его вместе с крыльцом, вместе с домом, вместе с коровником и сорока коровами, вместе с семьюдесятью гектарами земли, которую он не мог бросить.
***
А через сорок минут после «Ярсов» пришли крылатые ракеты. Те самые двенадцать Х-102, выпущенные бортом-четырнадцать майора Кораблёва над ночной Балтикой.
Они шли на высоте пятьдесят метров, огибая рельеф, следуя маршруту, заложенному в бортовую память ещё на аэродроме Энгельс, которого уже не существовало. Шесть ракет первой группы достигли того, что осталось от авиабазы Ласк. Радиоактивный кратер диаметром в несколько сотен метров, окружённый зоной полного разрушения, в которой не уцелело ничего. Ни зданий, ни техники, ни людей. Ракеты, не обнаружив препятствий, не встретив ни единого зенитного пуска, ни единого луча радара, отработали по заданным координатам. Шесть вспышек, шесть новых грибов, вставших над польской равниной, превратили кратер в яму, а яму в ад.
Вторая группа пришла к Редзиково. Здесь тоже всё было кончено. База, перехватившая два из четырёх боевых блоков «Ярса» и пропустившая оставшиеся два, лежала в руинах. Радар SPY-1 превратился в оплавленный металлический скелет. Пусковые шахты, пустые и полные, были засыпаны обломками и залиты расплавленным бетоном. Боевой информационный центр, в котором коммандер Рэндалл и лейтенант Чэнь произнесли последние слова, перестал существовать в первые микросекунды удара.
Шесть Х-102 добавили к этому ещё полторы тысячи килотонн. Контрольный удар. Добивание. Чтобы наверняка. Чтобы то, что было уничтожено, не могло быть восстановлено. Чтобы земля, на которой стояла база, стала непригодной для жизни на годы, на десятилетия, на срок, который не укладывался в человеческое воображение.
Ферма пана Вишневского к тому моменту уже не существовала. И деревня Буды Грабские не существовала. И Зофья Маевская с её астрами не существовала. И капитан Ковальчик с его стаканчиком кофе не существовал. И поручик Новак с его оттопыренными ушами не существовал.
Земля дымилась. Над Польшей, над тем, что ещё недавно было зелёной равниной с полями, деревнями и речками, стояли грибовидные облака, распухающие, расползающиеся, сливающиеся друг с другом в одну грязную бурую массу, закрывавшую небо от горизонта до горизонта.