— На реку, — повторил Лапин без выражения.
— Женя, у тебя есть вариант лучше?
Штурман покачал головой.
Кораблёв связался с командным пунктом. Вернее, попытался. Частота «Гранита» молчала. Он попробовал резервную, затем аварийную. На аварийной послышался слабый, заглушённый помехами голос.
—… борт… кто на связи… Воркута… полоса… целая… повторяю… Воркута, полоса целая, принимаем…
Кораблёв подался вперёд, вдавил наушник в ухо.
— Воркута, здесь борт-четырнадцать, Ту-160М. Прошу подтвердить готовность полосы к приёму. Посадочная масса ориентировочно сто семьнадцать тонн, потребная длина полосы две тысячи восемьсот.
Голос прорезался чуть чётче.
— Борт-четырнадцать, принял. Полоса три тысячи двести, бетон, состояние удовлетворительное. Светосигнальное оборудование работает в аварийном режиме. Ветер сто восемьдесят, четыре метра. Заход с курсом ноль-один. Связь неустойчива, повторяю, связь неустойчива. Других бортов пока нет.
— Борт-четырнадцать, принял. Расчётное время подхода тридцать пять минут.
Кораблёв откинулся в кресле. Тридцать пять минут. Полоса цела. Они сядут. По крайней мере, эту задачу он выполнит. Посадить машину, заглушить двигатели, расстегнуть привязные, спуститься на бетон. А что потом, этого не знал никто. Ни он, ни Лапин, ни Тарасов, ни Кириенко, ни тот хриплый голос из Воркуты.
Он закрыл глаза на три секунды. За эти три секунды перед ним промелькнуло всё. Голубое здание роддома. Розовый кулачок у стекла. Обои с жирафами. Мобиль с облаками и кукурузником. Алинин смех, глубокий, грудной. Перчатки, не подходящие к её длинным пальцам. Кривая кроватка. И тёплая, невообразимо лёгкая тяжесть, три тысячи двести граммов, в его руках.
Он открыл глаза. Приборы. Цифры. Курс. Высота. Топливо. Всё, что осталось.
Внизу под облаками потянулась тундра. Бурая, плоская, бесконечная, без единого признака жизни, без дорог, без огней, без домов. Голая земля, покрытая инеем, выглядела так, будто войны не нужно, будто здесь и до неё ничего не росло. Октябрь в Заполярье, серая каша из низких облаков, ледяного ветра и мёрзлого торфа. Кораблёв подумал, что это, может, самое подходящее место для конца. Без красоты. Без пафоса. Без рассветного золота и закатного багрянца. Просто серость, холод и пустота.
— Командир, снижение, — доложил Лапин. — Заход на Воркуту с курсом ноль-один, высота круга шестьсот.
— Принял. Снижаюсь.
Кораблёв отключил автопилот и взял штурвал. Тарасов положил ладони на свои рукоятки, подстраховывая. Машина пошла вниз, плавно, послушно. Десять тысяч, восемь, шесть, четыре, две, тысяча, восемьсот, шестьсот. Облака расступились, и внизу открылась Воркута, маленький серый городок, прижатый к земле, как камень. Он, кажется, ещё стоял. Дома, трубы, дороги, всё на месте. Аэродром виднелся южнее. Длинная бетонная полоса, прямая как стрела, с рядами огней по краям, горевших через один. Аварийный режим.
— Шасси выпустить, — скомандовал Кораблёв.
— Шасси выпускаю. Три зелёных, замки открыты, — подтвердил Тарасов.
— Закрылки двадцать.
— Закрылки двадцать.
— Воркута, борт-четырнадцать, прямая, полоса в видимости.
— Борт-четырнадцать, посадка разрешена. Полоса свободна.
Полоса росла в лобовом стекле, приближалась, ширилась. Белые полосы разметки, тёмные пятна на бетоне, огни подхода, мигающие нервным жёлтым. Кораблёв вёл машину по глиссаде, скорость двести семьдесят, снижение три метра в секунду. Всё по процедуре. Всё как на тренажёре. Только на тренажёре после посадки можно расстегнуть ремни, снять шлем, выйти в коридор и позвонить жене.
Тарасов отсчитывал высоту.
— Триста метров. Двести. Сто. Пятьдесят. Двадцать. Десять.
Толчок. Главные стойки коснулись бетона, шины взвизгнули, и по кабине прокатилась волна вибрации. Носовая стойка опустилась через секунду. Кораблёв выпустил тормозной парашют, и резкий рывок бросил его вперёд, а лямки впились в плечи. Скорость начала падать. Двести, сто пятьдесят, сто, семьдесят, пятьдесят. Машина катилась по полосе, замедляясь, и бетонные плиты под колёсами стучали ритмично, как метроном.
Тридцать. Двадцать. Десять. Стоп.
Ту-160М остановился. Кораблёв заглушил двигатели. Турбины смолкли одна за другой, от пронзительного свиста до низкого гудения и наконец до тишины. Настоящей, абсолютной тишины, в которой слышно только собственное дыхание и потрескивание остывающего металла.