Кораблёв смотрел на всё это и ждал, что вот сейчас, через секунду, раздастся знакомый сигнал отбоя, и дежурный объявит, что тревога учебная, и все выдохнут, и кто-то скажет «ну я же говорил», и начнётся привычное ворчание. Он ждал этого с упорством человека, который стоит под дождём и убеждает себя, что небо прояснится.
В штабе горел свет во всех окнах. Командир полка, полковник Рогозин находился у карты, и его обычно загорелое, жёсткое лицо казалось серым. Рядом с ним замер начальник штаба подполковник Хуснутдинов, сутулый, высохший, с папкой под мышкой. Он смотрел в пол.
У дверей Кораблёв едва не столкнулся с замполитом майором Егоровым. Егоров обычно выглядел так, словно только что вернулся из отпуска, гладко выбрит, рубашка отутюжена, ботинки блестят. Сейчас же он стоял в расстёгнутом кителе, с мятым воротником, и одна штанина была заправлена в ботинок, а другая нет. Он посмотрел на Кораблёва и открыл рот, явно собираясь что-то сказать, но не сказал. Просто отступил в сторону и пропустил его в коридор.
В предбаннике штаба толпились офицеры оперативного дежурства. Двое разговаривали по телефонам одновременно, перебивая друг друга. Третий стоял у факсимильного аппарата и смотрел, как из него ползёт лента бумаги, медленно, по сантиметру, и на его лице было выражение человека, который наблюдает за тем, как по стене поднимается вода, нарушая все законы физики.
Экипажи заполнили комнату для предполётных брифингов. Кораблёв занял своё место во втором ряду. Слева Лапин, справа оператор вооружений капитан Олег Кириенко, крепкий, коротко стриженный, с квадратной челюстью. За ними, в глубине зала, расселись остальные. Кораблёв скользнул взглядом по лицам. Он знал каждого. С кем-то летал, с кем-то пил чай в лётной столовой, с кем-то гонял мяч на поле за казармами. Сейчас эти лица выглядели одинаково, словно вылепленными из одного материала. Напряжённые скулы, остановившиеся глаза, плотно сжатые губы. Только Серёга Волков, командир второго борта, сидевший через проход, покусывал нижнюю губу, и Кораблёв заметил, как подрагивает его левое колено.
Рогозин заговорил не сразу. Он стоял у карты и молчал, может, пять секунд, может, десять, и эти секунды тянулись так, что Кораблёв слышал, как тикают чьи-то наручные часы в заднем ряду. Полковник положил обе руки на стол, словно ему нужна была опора, чтобы произнести то, что он собирался произнести. Потом откашлялся в кулак, раз, другой, и заговорил. Голос у него сел, и поэтому звучал тускло, как через слой ваты, и он несколько раз сбивался на полуслове, прежде чем фразы стали разборчивыми.
— Товарищи офицеры. Приказом Верховного Главнокомандующего Вооружённых Сил Российской Федерации полку объявлена боевая тревога. Не учебная. Получен боевой приказ на выполнение задачи по плану «Гром». Каждый экипаж получит индивидуальный конверт с полётным заданием и координатами целей.
Он замолчал, и тишина в комнате сделалась плотной, физически ощутимой, как толща воды над головой. Кто-то в заднем ряду шумно сглотнул.
— Обстановка, — продолжил Рогозин, и Кораблёв увидел, как полковник цепляется пальцами за край стола. — Противник наносит ядерный удар. СПРН зафиксировала массированный пуск баллистических ракет с территории Западной Европы и акватории Северной Атлантики. Ответный удар РВСН осуществлён. Наша задача, стратегическая авиация, второй эшелон возмездия. Цели расположены на территории Польши, Прибалтики и Германии и представляют собой объекты военной инфраструктуры НАТО.
Рогозин замолчал и облизнул губы. Потом добавил, тише, почти себе под нос:
— Товарищи, я обязан вам сказать. По нашим данным, удар возможно будет и по нашим базам. Энгельс в списке первоочередных целей. У нас есть время, потому что мы подняты заблаговременно. Но базы, на которой вы стоите, через некоторое время может не стать. Ваши семьи эвакуируются по гражданской обороне, но я не могу гарантировать ничего. Никто не может.
Он произнёс это глядя в карту, не в зал. Хуснутдинов рядом поднял голову, посмотрел на командира, потом снова уставился в пол. Кто-то в третьем ряду издал звук, не слово и не стон, а нечто среднее. Некий хриплый выдох через стиснутые зубы.
Кораблёв почувствовал, как пол под ним качнулся. Не по-настоящему, конечно, пол был бетонный и стоял твёрдо. Но что-то внутри качнулось, и ему пришлось упереться ладонями в колени, чтобы удержать тело неподвижным. Он подумал: нет. Это невозможно. Этого не может быть. Так не бывает. Так бывает в кино, в книгах, на штабных учениях, где всё написано на бумаге и бумагу можно порвать. Но не здесь. Не с ним. Не с Алиной. Не с Настькой, которой три дня от роду.