Он загнал эту мысль обратно, как загоняют снаряд в казённик. Закрыл затвор. Запер.
«Не верю. Просто не верю».
Да, Кораблёв слышал слова, понимал их значение, но что-то внутри, какой-то предохранитель, не давало им проникнуть в ту часть сознания, где жили эмоции. Он сидел прямо, руки на коленях, и смотрел на Рогозина так, как смотрел на него на каждом предполётном брифинге. Привычка. Выучка. Двенадцать лет вколачивания в подкорку простого принципа, что приказ получен и приказ выполнен. Между двумя этими точками нет места для вопросов.
Хуснутдинов принялся раздавать конверты. Красные, плотные, с сургучными печатями. Кораблёв взял свой, и пальцы ощутили вес бумаги.
Руки, которые брали конверт, были совершенно спокойны. Он отметил это со странным отстранённым удивлением, будто смотрел на себя со стороны. Вот майор Кораблёв берёт красный конверт, вот его пальцы ложатся на сургуч, вот он ломает печать. Ни малейшей дрожи. Двенадцать лет службы превратили тело в механизм, который работает независимо от того, что происходит у механизма внутри.
Он вытащил лист. Координаты, позывные, маршрут. Глаза выхватили знакомые обозначения. Точка пуска над Балтикой. Цели назначались две, авиабаза Ласк в Польше и база ПРО в Редзиково. Ракеты Х-102, модификация со специальной боевой частью. «Специальная боевая часть». Три слова, за которыми стояло то, о чём он старался не думать. Мощность каждой составляла двести пятьдесят килотонн. Двенадцать Хиросим в одном обтекаемом корпусе, спящем в барабанной пусковой установке у него в грузоотсеке.
— Дим, — позвал Лапин, наклонившись к его уху.
Кораблёв повернулся. Женя держал свой лист и водил по нему пальцем, и палец оставлял влажный след на бумаге.
— Маршрут через Смоленск, Калининград, выход на рубеж пуска над нейтральными водами. Дальность хватает с запасом. Но обратно куда?
— Разберёмся, — ответил Кораблёв, и сам не узнал своего голоса.
Лапин кивнул, но не отвернулся. Он смотрел на Дмитрия, и в его взгляде читался вопрос, который штурман не задал вслух. Вопрос, который не имел отношения к маршруту, к координатам и к тактике. Человеческий вопрос, на который не существовало ответа. Кораблёв выдержал этот взгляд и чуть заметно покачал головой. Не сейчас. Потом. Если будет потом.
Вокруг них экипажи поднимались со стульев. Движение было почти синхронным, но не спокойным. Кто-то ронял планшет и поднимал его слишком резко. Кто-то дважды проверял карман, в котором лежал конверт. Капитан Рябцев из пятого экипажа застыл на месте и смотрел в свой лист, и Кораблёв увидел, как его губы шевелятся, беззвучно, словно он молится. Может, и молился.
Рогозин отпустил экипажи. У двери Кораблёв обернулся. Полковник всё ещё стоял у карты, одной рукой опираясь на стол. Другая рука висела вдоль тела, и пальцы сжимались и разжимались, медленно, ритмично, как будто он пытался что-то удержать.
В коридоре Дмитрий чуть не столкнулся с Волковым. Серёга шёл быстро, почти бежал, и на ходу запихивал конверт во внутренний карман комбинезона. Он остановился, схватил Кораблёва за рукав и заговорил, быстро, сбивчиво, не похоже на себя.
— Дим, ты слышал? Ты слышал, что он сказал? По Саратову, Дим. По Саратову.
— Слышал.
— У меня Маринка. И Данька. Данька в садик только пошёл. Три недели как пошёл, Дим.
Кораблёв сжал его плечо. Сильно, до побелевших костяшек.
— Серёга. Сейчас, полоса, кабина. Больше ничего. Слышишь? Больше ничего.
Волков посмотрел на него, и глаза у него были, как у человека, которого ударили в солнечное сплетение, широко раскрытые, невидящие, мокрые. Потом он сглотнул, кивнул и пошёл дальше по коридору, быстрыми неровными шагами.
Кораблёв смотрел ему вслед и понимал, что через минуту ему самому придётся делать то же самое. Идти. Бежать. Забираться в кабину. Запускать двигатели. Лететь. Стрелять. Всё это, со знанием того, что Алина и Настька, может быть, находились в опасности. Что роддом на Аткарской, голубое здание с тополями во дворе, превратился в пыль и пепел. Что розовый кулачок, сжимавшийся у стекла, может разжаться навсегда.
Нет. Он не знает этого наверняка. Никто не знает. Может, ещё не был произведён пуск. Может, её успеют эвокуировать. Может, роддом увезут первым. Может быть. Может быть вообще не ударят туда.