Он держался за это «может быть», как утопающий держится за обломок доски, и шёл к выходу, и ноги несли его сами.
С другой стороны, что Дмитрий мог сделать. Это где-нибудь в американском кино главный герой, наплевав на приказ, бросился бы спасать свою семью, прорываясь через трудности и неприятности. И в итоге у него всё бы получилось. Они бы уезжали к горизонту, на фоне ядерного гриба, счастливые и живые. Но в реальной жизни всё работает далеко не так.
На лётном поле ветер усилился. Он нёс запах мокрой земли и выхлопа авиационного топлива РТ. Тяжёлый, маслянистый, знакомый до последней молекулы. Кораблёв бежал к своей машине, бортовой номер 14, и видел её даже в темноте, угадывал по силуэту, по характерному изгибу крыла, по тому, как свет рулёжных огней ложился на белую обшивку. Масса пустого самолёта около сто семнадцать тонн, двести семьдесят пять при полной загрузке. Четыре двигателя НК-32-02, каждый по двадцать пять тысяч килограмм-сил тяги на форсаже. Размах крыла при полном раскрытии составлял пятьдесят пять метров. Он знал эти цифры, как знал собственное имя.
Белый лебедь. Так их называли, эти машины, за цвет противорадиационного покрытия и за стремительность обводов, за тонкую длинную шею носового обтекателя и за изящный изгиб стреловидного крыла. Кораблёв никогда не задумывался над этим прозвищем, принимал как данность, как часть авиационного фольклора. Но сейчас, в темноте, пробегая мимо огромного белого фюзеляжа, блестевшего от измороси, он вдруг подумал о лебедях, настоящих, живых.
Он видел их прошлой весной на Волге, ниже Саратова, они плавали парами в заводи, безупречно белые, невозможно чистые на фоне мутной весенней воды. Алина стояла рядом и сказала: «Смотри, какие красивые. Как будто из другого мира. Как будто грязь к ним не пристаёт». Грязь войны также не пристаёт к белой обшивке.
Внутри двенадцать ракет со специальными боевыми частями, двенадцать будущих радиоактивных кратеров, а снаружи чистая белая птица, прекрасная и безразличная к тому, что несёт в своём чреве.
Техник Прохоров ждал у стремянки. Маленький, жилистый, в засаленной куртке поверх комбинезона. Он протянул Кораблёву формуляр, и тот расписался, не глядя.
— Товарищ майор, — начал Прохоров, и голос у него дрогнул. — Машина в норме. Полная заправка, сто двадцать тонн. Боекомплект загружен. Двенадцать единиц в двух барабанах.
— Принял, — кивнул Кораблёв.
Прохоров не отпустил его руку.
— Дмитрий. Ты это… Вернись. Все вернитесь.
Кораблёв посмотрел на него. В мутном свете фонаря лицо техника казалось совсем старым, хотя ему не исполнилось и сорока. Вокруг глаз собрались морщины, мелкие, частые. Прохоров знал. Конечно, знал. Техники всегда знают всё раньше лётчиков, такова природа аэродрома. Он знал, что это не учебная. Знал, что загрузил в машину двенадцать ракет со специальными боевыми частями, а не учебные болванки. Знал, что город за забором аэродрома, город, в котором живут его жена и двое рыжих мальчишек-близнецов, стоит в списке целей противника.
— Мы все вернёмся, — произнёс Кораблёв и осторожно высвободил руку.
Он поднялся по стремянке. Кабина Ту-160М встретила его знакомым полумраком. Тусклая подсветка приборных панелей заливала всё внутри зеленоватым свечением. Он опустился в левое кресло командира, застегнул привязные ремни. Руки двигались сами, выполняя последовательность, отработанную сотни раз. Лямки на плечи, поясной ремень, замок, проверка. Справа, в правом кресле помощника командира, устроился капитан Денис Тарасов, второй пилот, немногословный крепкий мужик из Оренбурга, с которым Кораблёв летал последние четыре года. Тарасов молча кивнул, натянул перчатки и принялся щёлкать тумблерами на своей половине панели. Сзади, за перегородкой, расположились Лапин за штурманским столом и Кириенко на месте оператора вооружений и оборонительных систем.
Кораблёв включил ВСУ. Вспомогательная силовая установка загудела где-то в хвосте, и кабина наполнилась лёгкой вибрацией, знакомой и почти уютной. Он начал предполётную проверку.
Пальцы легли на тумблеры, и мир сузился до размеров кабины. Это было спасением. Процедура, протокол, последовательность действий, вбитая в мышечную память до полной автоматичности. Пока ты выполняешь процедуру, ты не думаешь. Пока ты проверяешь гидросистему, ты не человек с женой в роддоме и дочкой, которой три дня. Ты пилот. Ты функция. И в этой функции, в этой бесчеловечной механической точности, пряталось единственное убежище, которое ему осталось.