Гидросистема, штурвал, педали, триммеры. Всё отвечало, всё работало. Панель вооружений светилась ровным зелёным. Двенадцать Х-102 лежали в барабанных установках, по шесть в каждом грузоотсеке, готовые, запрограммированные, ждущие только команды.
— Штурман, — позвал Кораблёв по внутренней связи.
— На месте, — отозвался Лапин из-за перегородки. — Маршрут введён. Навигация в норме. Инерциалка согласована с ГЛОНАСС. Первая поворотная через двести двенадцать километров.
— Вооружение.
— Борт-четырнадцать, система управления оружием в режиме готовности, — доложил Кириенко.
Голос ровный, механический, будто бы зачитывал инструкцию с листа.
— Двенадцать Х-102 на подвесках, бортовые компьютеры ракет активированы, координаты целей загружены. Первая группа, шесть единиц, цель Ласк. Вторая группа, цель Редзиково. Системы РЭБ в горячем резерве, станция постановки помех готова к активации по команде.
— Принял. Запускаемся.
Кораблёв потянул рычаг запуска первого двигателя. НК-32-02 раскрутился с нарастающим свистом, перешедшим в ровный гул. Второй, третий, четвёртый. Самолёт ожил, задрожал всем корпусом, и Кораблёв почувствовал, как вибрация проникает через кресло, через подошвы ботинок, через ладони, лежащие на штурвале. Это ощущение он знал наизусть. Каждый раз, когда машина просыпалась, она словно становилась продолжением его тела. Он чувствовал её нервами, кожей, позвоночником. Тарасов справа дублировал показания приборов, негромко подтверждая каждый параметр, и голос его звучал сухо и ровно, как щелчки реле.
В наушниках зашипел эфир.
— Борт-четырнадцать, руление разрешаю, полоса два-четыре правая. Ветер двести семьдесят, шесть метров. Давление семьсот сорок два.
— Борт-четырнадцать, принял, рулю на два-четыре правую, — ответил Кораблёв.
Он отпустил стояночный тормоз, и машина тронулась. Двести семьдесят пять тонн скользнули по мокрому бетону почти бесшумно. Только лишь шины шуршали, и тихо подвывали турбины на малом газе. Впереди рулил борт Волкова, его хвостовые огни мерцали красным. Позади, в зеркалах, Кораблёв видел огни следующей машины. Весь полк поднимался одновременно. Шестнадцать бортов, один за другим, как звенья одной цепи.
На рулёжке Кораблёв позволил себе одну мысль. Всего одну. Алина сейчас, наверное, спит. Кормление каждые три часа, и между ними она проваливается в сон, мгновенно, как выключатель. Он видел это, когда приезжал в палату, её запрокинутое на подушке лицо, тени под глазами, разметавшиеся русые волосы. И рядом, в прозрачном пластиковом боксе, крошечное существо с кулачками. Настька. Как ему рассказывали, она родилась тихо, почти не плакала, и акушерка пошутила, что девочка воспитанная, вся в отца. Кораблёв тогда засмеялся, а Алина закатила глаза и сказала, что если в отца, то жди проблем. Он помнил её голос, чуть хрипловатый после родов, и тёплую тяжесть дочкиного тела, когда медсестра осторожно вложила свёрток ему в руки. Три двести граммов. Он носил авиабомбы тяжелее в тысячу раз, но ничто и никогда не ощущалось таким увесистым, таким невозможно значимым.
Ещё он вспомнил, как Алина сказала позавчера по телефону: «Лёха звонил, собирается с женой приехать на следующей неделе». Лёха Жилин, её старший брат, москвич, электрик днём и диггер в свободное время. Худой, почти сухой, с грязью под ногтями, которую он объяснял как «это не грязь, это культурный слой». Лёха обещал приехать познакомиться с племянницей.
А ещё он звал, как он выразился, «провести Димона по московской подземке, чтобы он понял, что настоящие тоннели не в небе, а под землёй». Кораблёв отшучивался, что ему хватает своих тоннелей из облаков, но втайне ему было интересно, и он даже купил себе налобный фонарь, дешёвый, на батарейках, и спрятал его в ящик стола, чтобы Алина не нашла и не засмеяла.
Лёхи, наверное, скоро не станет. Москва была в списке первой. Москву уничтожат. Лёха со своими тоннелями, со своим культурным слоем, со своим налобным фонарём. Может, он успеет спуститься под землю, куда-нибудь в свои коллекторы и бункеры, о которых рассказывал часами. А может, не успеет. Может, спит со своей Маринкой и дочкой, как все нормальные люди спят в четвёртом часу ночи.
Кораблёв стиснул зубы и уставился на хвостовые огни борта Волкова впереди. Красный, красный, красный. Мигание. Красный, красный, красный. Не думать. Рулить.
— Борт-четырнадцать, на исполнительный, — скомандовал руководитель полётов.