— Борт-четырнадцать, занял исполнительный, — ответил Кораблёв.
Он вывел двигатели на взлётный режим. Рёв заполнил кабину, проник под шлемофон, вдавился в барабанные перепонки. Стрелки приборов ушли в зелёный сектор. Температура турбин, обороты, давление масла. Всё в норме. Тормоза держали машину на месте, и она дрожала, рвалась вперёд, как животное на привязи.
— Борт-четырнадцать, взлёт разрешаю.
— Борт-четырнадцать, взлетаю.
Он отпустил тормоза. Ту-160М рванулся с такой силой, что Кораблёва вжало в спинку кресла. Разгон на форсаже, двести семьдесят пять тонн набирали скорость на мокрой полосе, и бетонные плиты сливались в серую ленту под носом. Тарасов отсчитывал скорость, и его голос звучал мерно, как удары молотка по наковальне.
Триста километров в час. Кораблёв плавно потянул штурвал на себя. Нос поднялся, и мокрый бетон исчез. Земля ушла вниз, и вместе с ней ушли фонари стоянок, огни КДП, тусклая россыпь городских окон на горизонте. Вместо этого вокруг разлилась чернота.
— Шасси убрать, — скомандовал Кораблёв.
— Шасси убраны, три зелёных, замки закрыты, — подтвердил Тарасов.
— Закрылки в ноль.
— Закрылки убраны.
Машина легла на курс. Кораблёв перевёл двигатели на крейсерский режим и включил автопилот. Высота восемь тысяч, скорость девятьсот. На этом эшелоне они пройдут до рубежа снижения, а дальше вниз, на предельно малую, чтобы уйти от радаров ПВО. Если там ещё останется, от чего уходить.
Лапин молчал за перегородкой. Кириенко молчал. Тарасов смотрел на приборы, время от времени поправляя что-то на своей панели едва заметным движением пальцев. В кабине стоял только гул турбин и тихое шипение системы кондиционирования. Кораблёв проверял параметры, делал пометки в бортовом журнале. Рука двигалась привычно, выводила цифры и сокращения, и в этих механических действиях пряталось нечто спасительное. Пока ты занят процедурой, ты не думаешь. Пока ты пилот, ты не человек. Ты функция. Элемент системы. Винтик.
Через двадцать минут набора эфир ожил.
— Всем бортам. Здесь «Гранит». Подтверждение обстановки. Зафиксированы ядерные удары по территории Российской Федерации. Подтверждённые поражения по городам. Москва, Санкт-Петербург, Нижний Новгород, Ростов-на-Дону, Краснодар, Новосибирск, Екатеринбург и Саратов.
Голос из командного пункта звучал ровно, бесстрастно, как навигационная сводка. Как прогноз погоды. Переменная облачность, ядерные удары, ветер северо-западный, уничтожение крупнейших городов, давление семьсот сорок два. Кораблёв слушал, и каждое название города падало куда-то внутрь, на дно, в место, закрытое на все замки. Москва, и перед глазами мелькнуло лицо Лёхи Жилина, его длинный нос, его голос в телефоне: «Димон, я тебе покажу бункер Сталина, ты обалдеешь». Санкт-Петербург. Нижний Новгород. Имена городов, в которых жили миллионы людей, и теперь эти имена звучали как надписи на могильных плитах. Саратов. Последнее слово ударило под дых, тупо, тяжело, и дыхание запнулось на полсекунды.
Тарасов покосился на него. Кораблёв почувствовал этот взгляд кожей, но не повернулся. Сидел прямо, руки на штурвале, глаза на приборах. Снаружи, ни единого движения. Внутри, обвал.
Саратов. Саратовская область. Энгельс.
Что-то внутри него произнесло отчётливо, холодно: это неправда. Этого не может быть. Сейчас пройдёт помеха, и голос скажет «отбой, ошибка, повторяю, отбой». Так бывает, бывают ложные срабатывания СПРН. Были уже прецеденты. Он читал о них в учебниках. В восемьдесят третьем году система выдала ложную тревогу, и один офицер, Петров, принял решение не передавать сигнал наверх, и всё обошлось. Может, и сейчас обойдётся. Может, кто-то ошибся. Может, это сон.
Он ущипнул себя за запястье. Больно. Не сон. Кабина Ту-160М, высота восемь тысяч, четыре двигателя гудят ровно и сыто, и штурвал под ладонями твёрдый, настоящий, и боль в запястье настоящая. Всё настоящее. И голос в эфире настоящий. И слово «Саратов» настоящее. И всё, что за этим стоит.
Он не сразу понял. Мозг выстроил логическую цепочку, но отказался принять вывод. Энгельс, база стратегической авиации, приоритетная цель первого удара. Об этом говорили на занятиях по стратегии, об этом все знали, об этом старались не думать. Если по Саратову ударили, то Энгельс…
Пальцы на штурвале сжались так, что побелели костяшки.
— Женя, — позвал он негромко.