— Да, — отозвался Лапин из-за перегородки.
— Энгельс. Там же Алина. Настька.
Лапин не ответил. Тишина длилась три секунды, четыре, пять.
— Я знаю, Дим, — проговорил наконец штурман, и в его голосе прозвучало что-то, чему нет названия. Нечто, по составу среднее между жалостью и собственным ужасом. — У меня мать в Саратове.
Кириенко из-за своей панели проговорил, глухо, словно разговаривал сам с собой:
— У меня двоюродная сестра в Нижнем. С двумя детьми.
Тарасов молчал. Кораблёв знал, что родители Тарасова живут в Оренбурге, и Оренбург не прозвучал в списке, но это не значило ничего. Список был короткий, слишком короткий для полномасштабного ядерного удара. Наверняка были и другие города. Наверняка были десятки, сотни целей, о которых «Гранит» ещё не знал или не успел сообщить.
Кораблёв понял, что сжимает штурвал так, что ноют пальцы. Он заставил себя разжать хватку, по одному пальцу, как будто отклеивал их от металла. Положил руки ровно. Выдохнул. Вдохнул. Провёл языком по пересохшим губам.
— Мы работаем, — произнёс он, и голос звучал почти нормально, только чуть суше обычного. — Всё остальное потом. Сейчас мы работаем.
Никто не ответил, но тишина изменилась. Стала чуть плотнее, чуть определённее, как будто каждый из четверых в кабине принял для себя какое-то решение. Маленькое, внутреннее, невысказанное. Продолжать. Просто продолжать. За тех, кого уже не было. За тех, кто уже сгорели.
Тарасов повернул голову на полдюйма вправо, посмотрел на командира и отвернулся обратно. Ничего не проговорил. Его пальцы продолжали лежать на панели.
Дмитрий молчал. Он смотрел прямо перед собой, на чёрное небо, на зеленоватые цифры приборов, на мерцающую точку их самолёта, ползущую по экрану навигационного дисплея.
Маленькая зелёная точка, ползущая по тёмному экрану, над контурами страны, которую экран по-прежнему показывал целой, нетронутой, с реками, городами, дорогами. Навигационный компьютер не знал о войне. Для него Москва существовала, и Саратов существовал, и Энгельс существовал, и аэродром, с которого они взлетели час назад, по-прежнему значился на карте аккуратным синим ромбиком с подписью. Электронная память хранила мир, которого больше не было, и будет хранить его, пока не сядет последняя батарея.
Он пытался представить себе, что произошло внизу, и не мог. Вспышка ярче тысячи солнц. Ударная волна, сметающая дома, как картонные коробки. Роддом на Аткарской, трёхэтажное здание с голубыми стенами, он помнил цвет, потому что каждый раз, проезжая мимо, думал, что здание похоже на пасхальное яйцо. Алина на третьем этаже, в палате у окна, потому что она попросила у окна, ей нравилось смотреть на тополя во дворе. Настька в боксе рядом, завёрнутая в белую фланелевую пелёнку с голубыми утятами.
«Нет. Об этом нельзя. Не сейчас».
Он усилием воли вернул себя в кабину. Высота восемь тысяч двести. Скорость девятьсот двадцать. Курс двести семьдесят. Все системы в норме. Он пилот. Он выполняет задачу.
— «Гранит», борт-четырнадцать, — вызвал он командный пункт. — Запрашиваю информацию по аэродромам рассредоточения для посадки после выполнения задания. Основной Энгельс, предположительно, поражён.
Пауза. Шипение эфира. Потом голос, другой, не тот, что передавал сводку, более молодой и менее выдержанный.
— Борт-четырнадцать, принял. Энгельс подтверждённо поражён. Основной запасной Оленегорск. Состояние полосы уточняется. Дополнительный запасной Воркута. Подробности на частоте резервного канала.
— Борт-четырнадцать, принял, — ответил Кораблёв.
Энгельс подтверждённо поражён. Пять слов. Кораблёв повторил их про себя и почувствовал, как что-то внутри сдвинулось. Не сломалось, не рухнуло, а именно сдвинулось, как тектоническая плита, медленно, неотвратимо, с глухим протяжным скрежетом, который слышен только изнутри.
Ему вспомнился ремонт в квартире. Он закончил его за неделю до того, как Алина легла в роддом. Детская комната, крохотная, шесть квадратных метров, выкроенная из бывшей кладовки. Он сам клеил обои, мягкие, с жирафами и слонами, сам собирал кроватку из «Икеи», провозившись полдня с инструкцией на шведском, потому что русская версия закончилась на третьей странице. Алина сидела на табуретке и давала советы, поглаживая живот, и он огрызался в шутку, а она смеялась, и смех у неё получался какой-то новый, глубокий, грудной, не такой, как до беременности. Кроватка получилась кривоватой. Один бортик чуть выше другого, но Алина сказала, что это «придаёт характер». Он повесил над кроваткой мобиль с войлочными облаками и самолётиком. Супруга выбрала. Он хотел возразить, что хватит с них самолётов, но промолчал, потому что облака выглядели мягкими, и самолётик напоминал не Ту-160, а скорее кукурузник из мультфильма.