Он вспомнил ещё одну вещь. Мелочь, ерунду. В ящике комода, в спальне, лежала открытка, которую он написал Алине, но не отдал. Он вообще не умел писать открытки, так как выходило казённо и глупо, и он стеснялся, но в этот раз попробовал. Написал ночью, пока Алина лежала в роддоме, сидя на кухне, при свете лампы над столом. Текст был короткий, всего несколько строк. «Алина, спасибо тебе за Настьку. Спасибо, что ты есть. Я не умею говорить такие вещи вслух, ты знаешь. Но я хочу, чтобы ты знала. Ты, моё всё». Он перечитал, поморщился, решил, что получилось слишком пафосно, и спрятал открытку в ящик. Собирался переписать. Не переписал.
Этого всего больше нет. Обоев с жирафами, кривой кроватки, мобиля с облаками. Алины. Настьки, дурацкой открытки.
Руки на штурвале не дрожали. Дыхание оставалось ровным. Тело делало то, чему его учили, а где-то внутри, за этой бронёй из выучки и процедур, бесшумно и медленно расползалась трещина.
— Командир, через сорок минут точка снижения, — доложил Лапин. — Рубеж пуска через час двадцать при текущей скорости. Рекомендую снижение до шестисот метров на участке Калининград, далее выход на боевой курс на высоте тысяча.
— Принял. Кириенко, обстановка по ПВО?
— Чисто, командир. Ни одного облучения. На экранах пусто. Как будто…
Кириенко запнулся.
— Как будто никого нет.
— Возможно, и нет, — произнёс Лапин из-за перегородки. — Если по Калининграду тоже прилетело, то от ихней ПВО мало что осталось. И от нашей тоже.
Кораблёв не прокомментировал. Он переключил частоту на общий канал полка. Эфир стал гуще, голоса накладывались друг на друга, короткие, рубленые фразы, позывные, цифры.
Среди этих голосов он узнал Волкова. Серёга звучал ровно, без дрожи, которая была полчаса назад в коридоре штаба. Видимо, и у него сработал тот же предохранитель, та же спасительная автоматика, которая превращает человека в пилота, а горе прячет за процедурой. Или Серёга просто умел держать себя лучше, чем казалось.
— Борт-семь, подтвердил рубеж пуска, на боевом.
— Борт-двадцать два, отработал по первой группе, шесть сошли штатно. Перехожу ко второй.
— «Гранит», борт-три, отказ навигации, перехожу на резервную.
— Борт-три, принял. Действуйте по резервной.
Голос Волкова прорезался отчётливо, ближе остальных.
— Борт-девять, отработал. Шесть по Шяуляю, шесть по Зокняю. Все сошли. Разворот на обратный.
Кораблёв слушал. Каждый доклад означал, что где-то над Европой, в темноте, от белых крыльев отделились вытянутые серые тела крылатых ракет и, опустив носы к земле, уходят к своим целям на высоте пятьдесят метров, огибая рельеф, следуя по заложенным в память маршрутам. Через сорок минут или час они достигнут точки назначения. Авиабаза Шяуляй перестанет существовать. И авиабаза Зокняй. И Ласк. И Редзиково. И десятки других мест, названия которых он слышал только на брифингах и видел только на картах.
Но и Саратов. И Москва. И Петербург.
Война взаимного уничтожения. Он знал теорию. Взаимно гарантированное уничтожение. Красивая формула на лекциях по стратегии, повод для чёрных шуток в курилке. Никто не верил, что это произойдёт. Невозможно верить в то, что мир может кончиться. Люди не умеют верить в собственную смерть. Они думают о ней как о чём-то, что случается с другими. Вот и он думал. Вот и все думали.
— Командир, точка снижения через десять минут, — доложил Лапин.
— Принял. Готовлюсь к снижению. Экипаж, проверка привязных, доклад по системам.
Голоса отозвались по очереди, размеренные, сухие. Кириенко, Лапин, Тарасов. Все системы в норме. Машина работала безупречно. Белый лебедь нёс свой груз сквозь ночь, и ему не требовалось знать, зачем.
Кораблёв начал снижение. Восемь тысяч, семь, шесть. Ту-160М опускался плавно, как лифт в шахте. За стеклом кабины чернота чуть изменилась, на горизонте появилась тонкая полоса. Не рассветная, а скорее серая, мутная, как грязная вода. Пять тысяч, четыре. Ниже стали видны облака, рваные, клочковатые, освещённые снизу непонятным отсветом, то ли городским, то ли другим, о природе которого думать не хотелось. Три тысячи, две. Кораблёв отключил автопилот и взял управление на себя. На малой высоте автоматика ненадёжна, слишком много факторов. Рельеф, турбулентность, помехи. Здесь работают руки пилота. Тарасов контролировал высотомер и скорость, негромко подсказывая, когда параметры начинали плыть.