Кушак кулаком утер следы на щеках.
— Помню я… Но все равно жалко! Не виновата ж она…
Уже и не понятно было, кому принадлежали эти слова — то ли Кушаку, то ли самой Марьице.
— Всё, по коням! — прервал их воевода. — Пора в путь, подзадержались мы здеся малость.
И первым направился к месту, где мы оставили своих лошадей. Но сразу возвращаться в Лисий Нос не стали, сначала свернули в Соломянку. У дома старосты, на крыше которого торчал мужичок с топором и латал проломленную шмыгой крышу, мы остановились, а Беляк громко и протяжно свистнул, созывая народ.
Вскоре на свист потянулись местные жители. Кое-кого я узнал — видел в амбаре в Лисьем Носу. Но большинство же были мне незнакомы.
Дождавшись, когда они обступят нас толпой со всех сторон, воевода громогласно объявил, что отныне с вовкулаком в Соломянке покончено. Ни на седмицу и никогда более не явится он сюда и никого не потревожит.
— А где же труп его? — поинтересовался Игнат — тот самый мужик, которого мы повстречали вчера по дороге.
Он стоял подле воеводы вместе с братом своим Малютой и смотрел на Добруню с большой надеждой.
— А вот труп его, к сожалению, предоставить не могу, — сокрушенно сказал воевода. — Потому как драка была жаркая, и вовкулака пришлось изрубить в куски и сжечь в огне.
Я неприметно усмехнулся. И не подозревал даже, что воевода окажется таким знатным сочинителем.
Малюта с растерянным видом огляделся.
— А где ж тот костер? — поинтересовался он. — Не видать кострища-то…
— Пришлось нам гнать вовкулака до самого леса, — не моргнув глазом, соврал Добруня Васильевич. — Там же его и зарубили. И спалили нечисть поганую. А головешки в землю закопали.
— Это ты ловко проделал, воевода-батюшка! — крикнула какая-то особо бойкая баба. — Честь и хвала тебе, Добруня Васильевич!
— Честь и хвала! — вторили ей остальные жители Соломянки. — Честь и хвала! Честь и хвала!
Не кричал только кузнец Сваржич, что стоял немного в отдалении и наблюдал за нами с опаской. Когда крики смолкли, мы тронули лошадей, и народ сразу же расступился в почтительности. Только Сваржич не тронулся с места.
Воевода подвел к нему лошадь, остановился и слегка свесился над ним с седла.
— У нас все получилось, кузнец, — сказал он негромко. — Немного не так, как мы рассчитывали, но все же получилось.
Сухое неподвижное лицо Сваржича дрогнуло, куцая борода затряслась. Видно было, что чувства переполняют его, но он не мог никак проявить их здесь, при всем честном народе.
— Спаси бог тебя, Добруня Василич! — с жаром прошептал он, схватив воеводу за сапог. — Спаси бог!
— Да ты не меня благодари, — сумрачно ответил ему воевода. — Я-то в Лисьем Носе останусь дела привычные вершить. А им еще до самого Зеркального храма путь держать… — И воевода мотнул головой через плечо назад, на нас.
Сваржич закивал с пониманием и подошел к Насте. Очень нежно, совсем по-отечески, погладил ее по ноге. Неприметно смахнул с щеки слезу.
— Все хорошо, голубушка моя, — сказал он. — Очень скоро ты упокоишься с миром.
Настя в испуге отпрянула, чуть не выпав из седла.
— Мужик, ты чего? — сказала она с опаской. — Я пока на тот свет не собираюсь! А Марьица твоя вон его выбрала… — она кивнула на Кушака. — На жениха моего, значит, глаз положила, стерва.
Сваржич отступил на пару шагов и вопросительно уставился на Кушака. Тот сразу же замахал перед собой руками.
— Нет-нет-нет! К черту твои телячьи нежности! Когда ворочусь живым из Зеркального храма, тогда и передам тебе привет от дочери твоей непутевой. А покуда молчит она здесь, — он пальцем постучал себе по лбу, — то и пусть молчит, а то сладу с ней нет никакого!
На том мы и распрощались с Соломянкой. А уже вскоре воротились в Лисий Нос.
Пускаться в новый путь очертя голову воевода нас отсоветовал.
— До Бусого озера путь неблизкий, — сказал он, с сомнением нас всех осматривая. — Конному весь день ехать нужно, чтобы туда добраться. Если завтра на рассвете выйдете, то к закату уже до места и доберетесь. А если лошадей особо жалеть не станете, то и пораньше. Так что сегодня отдыхайте, отъедайтесь и отсыпайтесь, а завтра чуть свет в путь-дорогу отправитесь.
Откровенно говоря, мне даже полегчало немного после такого напутствия. Страшно было представить, что сейчас придется вновь садится в седло и тащиться черт знает куда в этих богом забытых землях. После ночной драки в Соломянке, а затем еще и потасовки на кладбище, все тело у меня болело и зудело. А еще порой подташнивало — это после того, скорее всего, как я ударился головой о землю.