- Что тут у вас происходит?.. Торис, немедленно слезьте с лавки. Эйварт, доложите, кто отсутствует.
Пока Френц Эйварт скороговоркой произносил обычное объявление, что весь их корпус присутствует на занятии в полном составе, Анри стоял навытяжку рядом со всеми остальными и невидяще смотрел перед собой. Потом, когда им разрешили сесть, он взял чистый лист, который ему вообще-то полагалось использовать для занятий по чистописанию, оторвал от него узкую полоску бумаги и написал на ней "После обеда, в парке под каштанами. Возьмите меч". Потом он аккуратно сложил из бумажной ленты маленький квадратик и, толкнув в плечо соседа, сунул ему записку и кратко дополнил "Торису". Ответ пришел пару минут спустя и был, сказать по правде, совершенно не таким, какого ожидал Анри. На обороте его собственной записки были выведены всего три слова: "Ни за что". Анри едва дождался, пока занятия закончатся, и в первый раз за месяц их наставник остался им совершенно не доволен. Зато когда он вышел, Годвин дожидался его в коридоре. На сей раз - без неизменной свиты из Лая, Эйварта и остальных кадетов. Прежде, чем Анри успел что-то сказать, Торис выпалил:
- Прости. Я ничего не знал.
- А чего тут можно "не знать"? - процедил Анри. - Или тебе не объясняли, что читать чужие письма - это низость?
- Нет... то есть ты прав, конечно, - это было низко. Только драться нам никак нельзя - за дуэль сразу вышвырнут из корпуса.
Анри с трудом удержался от комментария, что об исключении Годвин может не волноваться - все равно фехтует он гораздо хуже своего противника. Но это было бы ребячеством, поэтому Анри сказал совсем другое.
- Ну и что ты предлагаешь? Ждать до выпуска?
Годвин дернул подбородком.
- Ты не понимаешь... Даже если бы не исключение, я все равно не стал бы с тобой драться. Я ведь в любом случае не прав. Я вел себя, как полный идиот. Прости, пожалуйста.
- По-твоему, достаточно сказать "я полный идиот", чтобы все стало хорошо? - скептически спросил Анри.
- Я просто хотел объяснить, что я не стану с тобой драться. Но если захочешь дать мне в морду, я пойму.
- Да пошел ты... неохота руки пачкать, - буркнул Анри и, обойдя Годвина, отправился обедать. Если бы кто-нибудь сказал Анри, что это малоприятное происшествие раз и навсегда изменит его положение в корпусе, то он, скорее всего, вообще не понял бы, о чем толкует его собеседник. Его больше никогда не называли Индюком - ни за глаза, ни, уж тем более, в лицо. О его предполагаемой надменности тоже никто больше не вспоминал, зато некоторые сокурсники, которым плохо давались исчисления или отдельные приемы в фехтовальном зале, стали обращаться к нему за советами. И совсем уж непонятно вышло, как он незаметно для других и самого себя вошел в компанию, куда раньше входил Френц Эйварт, Годвин Торис и Джулиан Лай.
Сказав Маркусу Кедешу, что они не были такими уж близкими друзьями, Ольгер слегка покривил душой. В действительности, хотя виделись они довольно редко, в дружеских чувствах Годвина ройт Ольгер никогда не сомневался. Впрочем, в чувствах Годвина не приходилось сомневаться никому - свое расположение, презрение и неприязнь школьный товарищ Хенрика проявлял с одинаковой открытостью. Он был единственным известным Хенрику Ольгеру человеком, которого даже его подчиненные все время звали "ройтом Годвином", а не фамильным именем "Торис". Хенрика эта непосредственность притягивала и раздражала в одно и то же время, точно так же, как его одновременно восхищало и бесило непобедимое жизнелюбие старого друга. У того, кто наблюдал за Годвином хотя бы несколько минут, невольно создавалось впечатление, что Годвин получает удовольствие от жизни в любых ее проявлениях. Даже от вымазанных грязью cапогов, ночевок под открытым небом, скудной лагерной еды и прочих "прелестей" походной жизни. Ольгер с детства был способен стиснуть зубы и терпеть любые неудобства с подобающей мужчине выдержкой, но постоянно слышать рядом чей-то неприлично-громкий хохот и беззлобные подначки временами было выше его сил.
Хотя сейчас, наверное, общество Годвина было именно тем, что ему требовалось. Старый друг был прав - от своей одинокой, ни к чему не устремленной жизни Ольгер начал постепенно покрываться плесенью.
- ...А почему ройт Годвин постоянно называет вас "Анри"? - поинтересовался Маркус, с интересом выслушав рассказ о ссоре в корпусе.
- Ну, это старая история, - махнул зажатой в руке вилкой Ольгер. - Когда мы с полковником учились вместе, меня так и звали. А потом, когда я кончил корпус и уехал служить в приграничье, ройт Северc, мой тогдашний командир, взглянул на мой патент и посоветовал мне взять другое имя. Моя настоящая фамилия звучала слишком аристократично для окраинного гарнизона. Начались бы пересуды, почему я оказался на границе, а не в гвардии. И в любом случае, новые сослуживцы стали бы воспринимать меня, как выскочку. Я уже проходил это в кадетском корпусе и не особенно хотел начинать все сначала, так что предложение моего командира показалось мне вполне разумным. Так что я назвался лейтенантом Хенриком Ольгером и приступил к несению своих обязанностей. О том, как меня зовут на самом деле, знал только наш капитан. Я так привык к этому имени, что иногда мне самому казалось, что я стал каким-то новым человеком. И мне это нравилось. А потом, в связи с некоторыми личными обстоятельствами, я порвал со своей семьей, и после этого стал Ольгером вполне официально. К сожалению, полковник Торис не считает нужным изменять свои привычки.
- Я боюсь показаться бестактным, ройт, но вряд ли вам удастся сохранить свое инкогнито в Вороньей крепости, где, кроме господина полковника, будет еще ройт Эйварт, который, если я верно понял ройта Годвина, учился с вами вместе.
Ройт пожал плечами.
- Никакой особой тайны в том, как меня звали раньше, нет. Я сам не говорю об этом просто потому, что мое имя - это часть моего прошлого, которое я не хотел бы ворошить.
- Тогда простите, если я каким-то образом...
Ольгер покачал головой, показывая, что Маркусу не за что просить прощения. Про себя ройт подумал, какое удивительное сочетание представляют из себя Маркус и Альк. Вот уж воистину две противоположности. Маркус умен, безукоризненно воспитан и очень сдержан, но при этом слегка скучноват в своей бесцветной правильности, Альк, наоборот - живое воплощение непредсказуемости. Парень, кстати, перестал изображать оскорбленное достоинство, и, притворяясь, что он занят исключительно едой, явно прислушивался к разговору сотрапезников. Иномирянин вообще проявлял странный интерес к тому, что вспоминал о своем прошлом ройт, будь то рассказы о побеге из белгского плена, о военной службе или о его семье. И ладно бы Свиридова при этом интересовали полезные вещи, связанные с миром, где ему придется жить, так нет же. Все полезное в его рассказах парень всегда пропускал мимо ушей, зато хорошо запоминал какие-то ненужные, касающиеся только самого Ольгера подробности, и потом внезапно ошарашивал Хенрика внезапными вопросами. "Это тот самый брат, который не считает вас достаточно серьезным человеком?.." - спросил он однажды в тот момент, когда сидевшему в гостиной Ольгеру уже далеко не в первый раз хотелось выть от беспросветной, выцветшей от времени тоски. На Хенрика это произвело такое впечатление, словно кто-то внезапно выплеснул ему в лицо стакан воды. Внезапно, но при этом очень отрезвляюще. И даже само время в тот момент как будто сделало скачок, из прошлого вернувшись в настоящее.
Пожалуй, было даже интересно, что запомнится иномирянину в его сегодняшнем рассказе. Хотя Хенрик уже начал понемногу уяснять ход мыслей серва, он все-таки не решился бы сделать какое-то определенное предположение. В определенном смысле Альк был так же раздражающе-непредсказуем, как и Годвин. Ройт подумал, что ему уже пора признать - хотя бы мысленно, перед самим собой - что это качество ему ужасно нравится. И это даже несмотря на то, что оно выливается в сплошную головную боль.