Девчата засмеялись, гитарист ударил по струнам, и вся ватага двинулась с бугра вдоль улицы, выкрикивая в ночную тишину срамные частушки… Иван, который подошел к концу ссоры, растерянно сказал: «Мы тоже подонки, Андрей!» — «Это с чего ты каяться начал? — Векшин рассмеялся. — Берешь на себя чужие грехи, что ли?» — «От своих тошно! — Иван дрожащими пальцами поднес спичку к сигарете, жадно затянулся. — Подонки, потому что миримся со всем этим!»
И снова Тося ходила по селу, придавленная невидимой тяжестью, хотя старалась держаться гордо и независимо. У нее было три светлых ситцевых блузки, она стирала их теперь чуть ли не через день, утюжила каждое утро клетчатую юбку, наводила блеск на свои поношенные туфли, словно делала это наперекор тому, что угнетало и мучило ее. Когда, нарядившись во все свежее, она шла по улице, то невольно замечала, что женщины липнут к окнам, разглядывают ее. Конечно, она не становилась пригожее и красивее, но блузка на ней светилась, и повышенное внимание посторонних рождало ощущение какой-то особой чистоты и внутренней собранности. Словно она показывала всем, что к ней не липнет никакая грязь…
С таким же светлым чувством она ждала сегодня Андрея, и то, что с ним стряслось, угнетало ее. Зачем он напился? Зачем? Неужели она на самом деле ничего не значит для него?