В последние годы он не раз отступал и шел наперекор тому, что замышлял. В школе он держался самоуверенно, хотя учился на тройки и четверки, что, впрочем, не мешало ему не дорожить редкими пятерками, как не огорчаться и двойками. Несмотря на то что он ходил в середнячках, сверстники почему-то признали за ним право вести себя несколько вызывающе, шумно, а порою и дерзко. Он мог, вспылив, наговорить обидных слов учителю, хотя через час уже жалел о сказанном и побаивался наказания. Однажды ему грозило даже исключение: он обозвал директора школы «жандармом», и приятели считали его героем, потому что многие не любили директора. Отцу пришлось идти в школу объясняться, мать втихомолку плакала, но все обошлось — Андрею простили эту дерзость. Восхищенные девчонки присылали ему записки с признанием в любви, но это почему-то его не занимало, он больше ценил мужскую солидарность. За год до окончания десятилетки он не знал, в какой институт будет поступать, хотя все его однокашники не сомневались, что уж кто-кто, а Андрей Векшин давно сделал выбор и только скрывает свое решение от всех. А Андрей в это время был, может быть, самым неуверенным выпускником во всем классе, но по-прежнему вел себя так, будто ему заранее известно, как сложится его судьба, пряча за ироническими шуточками и веселой бравадой свою растерянность. За неделю до получения аттестата зрелости он неожиданно объявил, что подаст документы на факультет журналистики, его сочинения часто читались в классе как лучшие. Единственный, кто удивился этому выбору, был сам Андрей, он решился на этот шаг вдруг, без долгих колебаний и размышлений, бросив однажды взгляд на объявления о приеме в институты. Но, пожалуй, больше всего этот поступок разочаровал родителей, особенно отца, мечтавшего о более надежной профессии для Андрея; журналисты, газетчики выглядели в глазах отца людьми несерьезными, чем-то напоминавшими ему беспечных, вечно кочующих транзитных пассажиров, привыкших подолгу жить на неуютных вокзалах. Сам он стоял в жизни прочно, не выходил из «номенклатурных», проделав путь от инструктора райкома до работника областного масштаба, и на пенсию ушел с высокого поста. Вначале он попытался было отговорить сына, но, натолкнувшись на злое упрямство, уступил, предложил поддержку — у него сохранились связи, ему ничего не стоит позвонить старым друзьям, и если сын не будет растяпой и вытянет экзамены хотя бы на тройки, то наверняка будет принят. Однако Андрей наотрез отказался от протекции. «Если бы я воспользовался твоими костылями, я перестал бы уважать себя!» — «Как тебе не совестно! — возмутился отец. — Я же забочусь не о себе, а о твоем будущем! Нет, каков нахал, а? Ты только послушай, мать!» — «Видимо, у нас с тобой разные представления о будущем, — не отступал от своего Андрей. — Неужели ты искренне считаешь, что построишь для меня настоящее будущее, заложив в фундамент бесчестный поступок? Хорош строитель!» — «Кто внушил тебе эти бредни? — Лысина отца стала розовой, он ошалело смотрел на сына, как бы не узнавая его. — Слышишь, мать, какую чепуху несет наш новоявленный нигилист? Ведь так он может докатиться черт знает до чего!» — «Ну до чего? Договаривай! — бросал как вызов, Андрей, которым овладевали бешеная веселость и злое озорство, как будто перед ним был не отец, а какой-то чужой и возомнивший о себе тип, которого нужно поставить на место. — Когда не хватает аргументов и доказательств, легче всего — наклеить на любого ярлык вроде «нигилиста» или «тунеядца» и умыть руки, успокоить свою совесть и не думать, откуда эти нигилисты и тунеядцы появились? А не вы ли их породили, дорогой товарищ? Не сами же они свалились с неба?» Отец стоял как оглушенный, беззвучно шевелил губами, известковая бледность покрыла его щеки. Развевая подолом цветастого халата, мать бестолково суетилась, потом бросилась к аптечке, дрожащими руками накапала валокордина, дала выпить мужу, подняла умоляющие глаза на сына: «Боже мой! Андрюша! О чем бы говорите? С ума можно сойти! Да разве так можно с отцом? Это жестоко! Бесчеловечно!» Андрей пожалел мать, не стал больше спорить. Отец опустился на диван, сидел безучастный, чужой, на бледные его скулы уже неровными пятнами просачивался румянец. В эту минуту Андрей не испытывал никакого чувства жалости к нему, глухо и пусто было в его сердце. А если кому он сочувствовал, так это матери, — она переживала размолвку между отцом и сыном как непоправимую беду. Полная, рыхлая, с крашенными в пепельный цвет волосами, она металась между ними и не могла понять, что они не поделили, не догадываясь, что размолвка эта не случайна, она когда-то должна была произойти. Несколько дней в доме висела томительная, как перед ненастьем, тишина; отец ходил мрачный, далекий, погруженный в свои раздумья; Андрей, пробурчав за столом: «Доброе утро», на целый день убегал в школу, мать источала ласковые улыбки то мужу, то сыну и поминутно спрашивала: «Что ты хочешь, Андрюша? Коля! Дать тебе варенья? Ты ведь любишь грушевое?» В ее попытках восстановить мир в семье было что-то столь жалкое и беспомощное, что Андрею становилось не по себе от ее старания сделать вид, что ничего не произошло, что все идет, как и прежде. И однажды вечером, за ужином, тонкая паутина мнимого благополучия, сотканная ее усилиями, была разорвана. Помешивая ложечкой в стакане, отец заговорил, как бы ни к кому не обращаясь, а рассуждая вслух: «Удивительно, но в прошлый раз меня больше всего поразило и обидело, что так разговаривает со мной мой сын, моя надежда, моя, так сказать, смена… признаюсь, мне стало даже страшно, когда я подумал — в какие же руки мы передаем то, что было завоевано ценою таких жертв?» — «Не надо, Коля! — попыталась было остановить мать, бросая беспокойный взгляд на сына. — Вам уже поздно воспитывать друг друга! Оставайтесь каждый при своем мнении и берегите здоровье! Я не хочу, чтобы у тебя снова было плохо с сердцем!» — «Нет, сейчас я спокоен, и ты за меня не волнуйся. — Отец легко отстранил протянутую руку. — Наш сын не лучше, но и не хуже других… У нашего знакомого, заместителя председателя облисполкома, сын отрастил длинные лохмы, завел гитару, целыми днями бренчит и ничего не хочет делать. Отцу это может выйти боком, потому что он на виду. Или возьми — был тут недавно один случай: сын поступил в духовную семинарию, а отца исключили из партии! А в чем его вина, если это обрушивается, как потолок?.. Я ведь повидал за свою жизнь немало, но такого поколения у нас, пожалуй, не было… По годам взрослое, а по жизни иждивенческое… Я же тебя насквозь вижу! — Он полуобернулся к Андрею, помолчал, как бы размышляя, стоит ли сыну говорить все, что он обдумал наедине. — Насквозь…» — «Ну и что ты во мне обнаружил?» — с той же вызывающей ухмылкой спросил Андрей, чувствуя, что отец может сейчас сказать что-то неприятное, что будет недалеко от правды, и по этой причине старался казаться независимым, как бы заранее прощая старику его консервативные заблуждения и наставнические тирады. «Как ни тяжело мне в том признаться, но я вижу в тебе самого себя, — точно взобравшись на крутой подъем, тяжело выдохнул отец. — Меня тоже считали способным, возлагали на меня особые надежды, я тоже, как и ты, любил обличать тех, кто попадал под горячую руку, крикун был порядочный, за словом в карман не лез, такой революционер и реформатор, что готов был все переделать по-своему… А вышел из меня обычный и средний работник. И я не жалею об этом, потому что я честно служил своему классу». — «Какому, позвольте узнать, классу вы служили?» — с нескрываемым ехидством поинтересовался Андрей. «Рабочему классу, — тихо и с достоинством ответил отец, — тому самому классу, которому будешь служить и ты, что бы ты теперь из себя ни строил! Он — основа нашей жизни и наша сила, а сила, помноженная на цель, и есть та правда, которой я отдавал свою жизнь». — «А как же понимать твою протекцию? — цеплялся Андрей. — Или это ты можешь позволить себе, несмотря на честные принципы?» — «К сожалению, я вынужден это делать и идти на такой компромисс со своей совестью, потому что не надеюсь, что ты справишься один, без моей поддержки. Если бы я видел, что ты чем-то одержим, что ты стоишь на ногах и ничто не собьет тебя, я бы и пальцем не шевельнул… Но я вижу, что ты только бахвалишься, весь в словесной шелухе — сдует ее ветер, и ты останешься ни с чем!.. Ты ведь и в журналисты кинулся не потому, что это твое призвание, нет, лишь для того, чтобы показать всем, что ты особенный. Но через себя не прыгнешь. Это позволено только одному таланту!» Андрей понимал, что отец где-то разгадал его слабину, но не мог вот так, без боя поднять руки и сдаться на милость его жестким выводам. «А откуда тебе известно, что у меня нет таланта?» — с той же непреклонностью и плохо скрываемой злостью бросил Андрей. «Кажется, Шолом-Алейхем сказал, что талант — это как деньги. Если он есть, то есть, если его нет, то нет. Так вот, если бы у тебя был талант, то он бы уже обнаружился. Пусть ты ничего еще не создал, но ты бы иначе жил, иначе думал и