вствовал, так это матери, — она переживала размолвку между отцом и сыном как непоправимую беду. Полная, рыхлая, с крашенными в пепельный цвет волосами, она металась между ними и не могла понять, что они не поделили, не догадываясь, что размолвка эта не случайна, она когда-то должна была произойти. Несколько дней в доме висела томительная, как перед ненастьем, тишина; отец ходил мрачный, далекий, погруженный в свои раздумья; Андрей, пробурчав за столом: «Доброе утро», на целый день убегал в школу, мать источала ласковые улыбки то мужу, то сыну и поминутно спрашивала: «Что ты хочешь, Андрюша? Коля! Дать тебе варенья? Ты ведь любишь грушевое?» В ее попытках восстановить мир в семье было что-то столь жалкое и беспомощное, что Андрею становилось не по себе от ее старания сделать вид, что ничего не произошло, что все идет, как и прежде. И однажды вечером, за ужином, тонкая паутина мнимого благополучия, сотканная ее усилиями, была разорвана. Помешивая ложечкой в стакане, отец заговорил, как бы ни к кому не обращаясь, а рассуждая вслух: «Удивительно, но в прошлый раз меня больше всего поразило и обидело, что так разговаривает со мной мой сын, моя надежда, моя, так сказать, смена… признаюсь, мне стало даже страшно, когда я подумал — в какие же руки мы передаем то, что было завоевано ценою таких жертв?» — «Не надо, Коля! — попыталась было остановить мать, бросая беспокойный взгляд на сына. — Вам уже поздно воспитывать друг друга! Оставайтесь каждый при своем мнении и берегите здоровье! Я не хочу, чтобы у тебя снова было плохо с сердцем!» — «Нет, сейчас я спокоен, и ты за меня не волнуйся. — Отец легко отстранил протянутую руку. — Наш сын не лучше, но и не хуже других… У нашего знакомого, заместителя председателя облисполкома, сын отрастил длинные лохмы, завел гитару, целыми днями бренчит и ничего не хочет делать. Отцу это может выйти боком, потому что он на виду. Или возьми — был тут недавно один случай: сын поступил в духовную семинарию, а отца исключили из партии! А в чем его вина, если это обрушивается, как потолок?.. Я ведь повидал за свою жизнь немало, но такого поколения у нас, пожалуй, не было… По годам взрослое, а по жизни иждивенческое… Я же тебя насквозь вижу! — Он полуобернулся к Андрею, помолчал, как бы размышляя, стоит ли сыну говорить все, что он обдумал наедине. — Насквозь…» — «Ну и что ты во мне обнаружил?» — с той же вызывающей ухмылкой спросил Андрей, чувствуя, что отец может сейчас сказать что-то неприятное, что будет недалеко от правды, и по этой причине старался казаться независимым, как бы заранее прощая старику его консервативные заблуждения и наставнические тирады. «Как ни тяжело мне в том признаться, но я вижу в тебе самого себя, — точно взобравшись на крутой подъем, тяжело выдохнул отец. — Меня тоже считали способным, возлагали на меня особые надежды, я тоже, как и ты, любил обличать тех, кто попадал под горячую руку, крикун был порядочный, за словом в карман не лез, такой революционер и реформатор, что готов был все переделать по-своему… А вышел из меня обычный и средний работник. И я не жалею об этом, потому что я честно служил своему классу». — «Какому, позвольте узнать, классу вы служили?» — с нескрываемым ехидством поинтересовался Андрей. «Рабочему классу, — тихо и с достоинством ответил отец, — тому самому классу, которому будешь служить и ты, что бы ты теперь из себя ни строил! Он — основа нашей жизни и наша сила, а сила, помноженная на цель, и есть та правда, которой я отдавал свою жизнь». — «А как же понимать твою протекцию? — цеплялся Андрей. — Или это ты можешь позволить себе, несмотря на честные принципы?» — «К сожалению, я вынужден это делать и идти на такой компромисс со своей совестью, потому что не надеюсь, что ты справишься один, без моей поддержки. Если бы я видел, что ты чем-то одержим, что ты стоишь на ногах и ничто не собьет тебя, я бы и пальцем не шевельнул… Но я вижу, что ты только бахвалишься, весь в словесной шелухе — сдует ее ветер, и ты останешься ни с чем!.. Ты ведь и в журналисты кинулся не потому, что это твое призвание, нет, лишь для того, чтобы показать всем, что ты особенный. Но через себя не прыгнешь. Это позволено только одному таланту!» Андрей понимал, что отец где-то разгадал его слабину, но не мог вот так, без боя поднять руки и сдаться на милость его жестким выводам. «А откуда тебе известно, что у меня нет таланта?» — с той же непреклонностью и плохо скрываемой злостью бросил Андрей. «Кажется, Шолом-Алейхем сказал, что талант — это как деньги. Если он есть, то есть, если его нет, то нет. Так вот, если бы у тебя был талант, то он бы уже обнаружился. Пусть ты ничего еще не создал, но ты бы иначе жил, иначе думал и не стал бы без всяких на то оснований презрительно относиться к своему отцу. Талант — это прежде всего душевная щедрость!» — «Значит, ты отказываешь мне в способностях и таланте только потому, что я не хочу жить по-твоему?» — стоял на своем Андрей, хотя в глубине души и чувствовал шаткость своих возражений. «Я был бы счастлив, если бы ты изливал свой сарказм не на меня, а хоть один раз по-настоящему разозлился бы на себя и захотел жить по-своему! — с завидным спокойствием ответил отец. — А спорить нам с тобой не о чем. У меня есть убеждения и принципы, от которых я старался не отступать всю жизнь, а ты хочешь подменить убеждения отрицанием всего, что тебе не нравится. Но на одном отрицании построить ничего нельзя. Разрушать, конечно, можно, но создавать — нет!» — «Значит, ты хочешь меня убедить, что я ни на что настоящее в жизни не гожусь, что бог меня обделил и душой и талантом, — с вспыхнувшим вдруг ожесточением крикнул Андрей, — и я должен смириться с тем, что буду заурядным чиновником и такой же серой лошадкой, как и ты?» Мать не дала ему договорить, повисла на нем, закрывая ладонью ему рот: «Андрей, пощади нас! Замолчи! Я этого не вынесу!» Отец опять дышал как рыба, выброшенная на берег, и Андрей, закусив губу, торопливо вышел из комнаты, уже жалея о сказанном и клянясь, что он больше никогда не будет спорить с родителями. В тот день ему казалось, что первые попавшиеся на улице люди были бы ему, наверное, приятнее и ближе, чем родные отец и мать…