Дашка сидела спиной к Тосе, штемпелевала печаткой письма — один удар по резиновой подушечке, другой по конверту. Когда Тося повторила вопрос, она медленно обернулась и рассмеялась:
— Теперь, девка, можешь и взаправду плюнуть мне в морду!.. Я и отворачиваться не стану! Моя вина — плюй!
— О чем ты? — испуганно спросила Тося, не веря ворохнувшейся в ней страшной догадке, хотела крикнуть: «Замолчи! Я не хочу!» — но лишь беззвучно шевельнула губами.
— Я думала, ты скорей расчухаешь, что это я написала тебе телеграмму! — Лицо Дашки, испятнанное крупными веснушками, расплылось в довольной, плутоватой улыбке. — Мой обман — тебе не в убыток! Тебя ведь могут и не понарошке обвести вокруг пальца, а ты сном и духом не будешь ведать!.. Да рази можно в жизни с открытым ртом бегать?
Пол дрогнул и поплыл у Тоси под ногами, она ухватилась за барьерчик, нашла силы выслушать все до конца.
— Мужики нынче все подлые и коварные! — разглагольствовала Дашка. — Пока рядом стоит — вроде твой, а чуть отвернулась — его и след простыл! А уж ежели на сторону подался, то его ничем не приманишь, хоть наизнанку вся вывернись!.. Это он тут делал вид, что тобой дышит, а сам, как волк, в лес глядел… А чтоб не сразу ударить тебя, он письма шлет, соломку подстилает… Эх, девка, насмотрелась я на всяких… Мужики стали как коты блудливые, им бы до своего дорваться, снял сметанку с кринки — и пошел бегать по другим крышам…
Тося кричала бы уже в голос, но на нее смотрели нахальные, с темными и как бы растекшимися зрачками глаза Дашки, и она не могла сдаться им на милость.
— Да заткнись ты! — не вытерпев, крикнула Варя. — На девке лица нет!.. Мало я тебя, дуру большую, уговаривала, чтоб ты не затевала эту потеху? Нашла себе забаву!.. Без тебя бы она не поняла, что к чему!
— Ниче-е-го-о! Злее да умнее будет! — тянула свое Дашка.
Тося уже плохо соображала, о чем они спорят, она увидела перед собой протянутый Варей стакан с водой, жадно ухватилась за него, и, пока пила, лязгая зубами о края, вода выплескивалась и текла по подбородку и груди.
— Зачем же вы так? — слезно выдохнула она. — Что я вам сделала?.. Вы же люди! Люди!
Голос ее срывался, переходил в сипенье и хрип, и, боясь разреветься, Тося шагнула через залитый солнцем порог и выбежала на улицу. Что-то кричала вслед ей Варя, но она не отвечала, шла все быстрее, не оглядываясь.
В этот полуденный час улица была пустынна — ни человека навстречу, ни собаки, ни даже курицы. Улица, как девка на выданье, разукрашена багряными гроздьями рябины в палисадах, припорошена облетевшими золотыми стружками листьев, в ее покое и тишине таилась такая мирная безмятежность и ясность, что было трудно понять, как тут могут жить рядом с этим жестокость или злость.
Тося вздохнула, не застав в избе ни Кати, ни ее мальчика, — она все равно бы не нашлась что сказать им на прощание. Дальние проводы — лишние слезы…
Сборы были недолгими. Она вытащила из-под кровати давно упакованный чемодан, перебросила через руку пальто, обвела равнодушным взглядом избу, не испытывая ни боли, ни жалости, ни даже грусти. Подумала о Кате, о том, как она будет переживать ее уход, но сердце не отозвалось, осталось глухим, как покинутый всеми с заколоченными окнами дом… Она смотрела на мир с холодной и ясной жестокостью, будто не собиралась больше никого щадить в этой жизни — ни себя, ни других…
Миновав огород, она вышла в сад, постояла немного около амбарчика, глядя, как лениво покачиваются отяжелевшие от яблок ветки, как ползают по железной крыше солнечные лохмотья пятен, вздохнула, перелезла через изгородь и, вскинув на плечо чемодан, зашагала прямиком по светлой траве к большаку.
X
Катя проснулась чуть свет, послушала, как посапывает рядом Витька, и начала тихонько собираться. Надо было уйти из дома незаметно, пока сын не проснулся, а то не оберешься крику. Надев черное, сшитое из двух шалей платье, она накинула на голову темную косынку, повязав ее узлом под подбородком, и стала похожа на монашку, какие иногда откуда-то появлялись в Белом Омуте, если нужно было кого-то отпевать на похоронах.
С той гибельной, самой страшной в ее жизни ночи она будто разом отрешилась от людской суеты, смирилась с тем, что жизнь уже позади и ей не на что больше надеяться и грешно чего-то желать…
Витька убегал по утрам в школу, и Катя, оставшись в избе, принималась плакать — подкатывала к горлу слезная дрожь, и не было сил остановить ее, унять. Иной раз стоило услышать печальную песню, как что-то начинало набухать, рваться в груди и слезы сами подступали к глазам. А то уж совсем по зряшной причине — всхлипнет, зайдется в плаче чужой ребенок, а ей уж самой впору кричать и выть…