Но, дав себе однажды полную волю и наревевшись до беспамятства, Катя испугалась и одумалась. А ну как завоешь, да уже и не остановишься? Так ведь недолго умом тронуться. Что тогда станется с Витькой? Не будь Витьки, она, может, и не удержалась бы, не совладала с собой… Ради него и вставала пораньше, чтобы приготовить еду и разбудить его, собрать в школу, ради него по привычке ходила в библиотеку, затеяла перебрать все книги, лишь бы были заняты руки и не роились в голове не дававшие покоя мысли.
Однако и в работе горе не забывалось, и Катя в который раз вспоминала, как она сидела до утра возле мертвого Ивана, изойдя слезами и так обессилев, что не могла уже сама дойти до дому. Она позволила Тосе увести себя, когда тело Ивана увезли в лагерь. На другой день она пошла туда, но ее не пустили к гробу, как ни просила. Не положено — и все! И она отступилась. Да и кто она ему, чтобы требовать? Ни жена, ни сестра, ни даже дальняя родня. Не станешь же рассказывать всем, что они породнились с Иваном в ту ночь? Кому какое до этого дело! Она вернулась в Белый Омут, просидела несколько дней в избе, не поднимая головы, глядя в пол, словно не могла распрямиться. Ее не трогали, оставили в покое, даже Витька и тот вроде чего-то понял — ходил по избе на цыпочках, говорил шепотом, будто в горенке лежал покойник и грех было громко разговаривать и смеяться…
Оттого что Катя не знала, где родители похоронили Ивана, было еще горше и тяжелее. Съездила бы на кладбище, посидела бы около могилки, поголосила, может, и отлегло бы от сердца, отпустила тянущая боль. Собралась написать отцу и матери Ивана, но потом раздумала: что она скажет им, чем утешит? Что они с Иваном полюбили друг друга? Так ведь старики могут и обидеться, когда откроется, что сын скрывал это от них, а то и того хуже — посчитают ее виновницей его гибели и, как знать, будут по-своему правы — не ходи Иван по субботам в Белый Омут, не познакомься с Катей, не завлеки она его, ничего бы и не стряслось. Да не позови она его в тот злосчастный вечер в клуб, чтоб потешить свое бабье самолюбие, он бы сейчас был живой. Разве станет старикам легче оттого, что в ту ночь она была ему роднее и ближе всех на свете? Единственное, что, возможно, могло бы примирить их с нею, — если бы она понесла от Ивана и у них появился внук. Последние дни Катя стала подозревать, что в ту ночь зародилась в ней еще одна жизнь, хотя и не была уверена в этом до конца, и с грустью думала об этой лишней, осиротевшей до появления на свет душе. Не лучше ли еще до крика освободиться от нее, чем обречь ее на страдания и муки?
На показательный суд она не пошла — зачем лишний раз травить душу? Да и какой толк от того, что кого-то посадят, ведь Ивана-то все равно не вернешь? Разве придумана кем цена за загубленную жизнь? Ей рассказывали, что чубатый, которого взяли как вожака хулиганской шайки, держался на суде нахально и дерзко, будто море ему по колено, не сознавался, у кого из его дружков был нож, великодушно брал всю вину на себя, грозил тем, кто каялся, и даже сплюнул от злости, когда один из его ватаги вдруг расплакался, как мальчишка, размазывая слезы по лицу. Он довольно спокойно и чуть свысока выслушал приговор, когда ему и его корешам объявили по шесть лет колонии строгого режима. Он и здесь еще хотел что-то кому-то доказать, и здесь куражился, глумясь над человеческой бедой, и непонятно было, на что он надеялся еще в жизни, слепой и жалкий со своей мелкой гордыней. Но что особенно потрясло Катю, так это то, как отнеслись к решению суда жители Белого Омута. Они вывалились гуртом из клуба и стали спорить и ругаться: одни говорили, что хулиганам дали слишком малый срок, что нужно было бы судить их пожестче, другие были недовольны тем, что всех уравняли виной, а третьи — и это уж было немыслимо понять! — даже жалели чубатого, и кто-то из баб прослезился…
Иван снился ей почти каждую ночь — являлся в амбарчик, тихо подкрадывался к кровати, жарко нашептывал что-то, пока она не пробуждалась в тревоге и смятении. Или окликал ее среди ночи, будто прибежал на свидание, и она кидалась в темный, шумящий на ветру сад, звала его, но он исчезал, и сердце ее обливал страх. Она до того измаялась, что не выдержала и рассказала о сновидениях старухе соседке, и та, покачивая трясущейся головой, посоветовала: «Сходи, милка, в церковь, помолись… Свечку за него поставь, и он перестанет докучать!»
Катя подавила глубокий вздох, пошла к двери, не успела скинуть железный крючок, как услышала встревоженный голос сына: