Сделав гибкий таловый прутик, Витька то убегал далеко вперед, погоняя своего уросливого коня, нахлестывая его другим прутиком, то скрывался в нижнем ложке, рвал голубенькие незабудки, алые луговые гвоздики, белую кашку и мчался обратно — вихрастый, улыбчивый, довольный.
— Мам, на! Понюхай!
Катя брала букетик, прикладывала к лицу, закрывала глаза, вдыхая аромат свежих, еще влажных от росы цветов.
— Сладко пахнут, сынка. — Она радовалась, что взяла с собой Витьку, с ним ей было легче, покойнее и светлее. — Ты бы присел, отдохнул чуток!
— Хитрая! Ты думаешь — я уже устал, да? — Он смотрел на нее снизу преданно и любовно. — Да нисколечко! Правда!.. Мы куда идем-то, мам?
— А в церковь, сынка…
— В церковь? — Его, видимо, не застал врасплох ответ матери, потому что по лицу его было заметно, что он готов задать ей еще десяток других вопросов. — Чего же мы там будем делать?
— Как чего? — Катя задумалась, как будто сын спросил ее о чем-то трудном, на что не сразу подберешь быстрый ответ. — Люди ходят туда, чтобы богу молиться…
— И мы станем молиться? — Любопытство Витьки не иссякло. — Как наша Павловна, да? Она станет на колени перед иконой и крестится и просит, чтоб бог ей что-то дал… Она говорит, что у бога всего-всего много… Он самый богатый, мам?
— Дурачок ты мой! — Катя вынула из его волос застрявшую Травинку. — Бог не все может… Он не обувку, не одежонку людям дает, а душе помогает, чтоб им полегче жить было, чтоб их никто не обижал…
Витька слушал, сосредоточенно щурясь, морщил лоб, силясь, видимо, понять хоть что-нибудь из того, что говорила мать. А Катя и сама терялась, с трудом подыскивая слова, потому что скорее чувствовала потребность во что-то верить, чем верила и могла бы объяснить другим, во что верит сама. Для нее бог и вера были чем-то недостижимым, выше ее ума, воли и желания, и вместе с тем она неколебимо была убеждена в том, что лишь вера во что-то высшее, неподвластное ее душе, помогла ей пережить рухнувшее на нее горе, не наложить на себя руки. Словно кто-то незримо стоял рядом с нею в эти тяжкие дни, оберегал ее, сторожил каждое неверное движение и что-то нашептывал, внося в душу умиротворение. И постепенно боль, и страх, и ужас перед случившимся отступили, и пришли безразличие, усталость и пустота, когда человеку уже все равно, что с ним будет сегодня, завтра, через год. Ее даже не поразил бессердечный, жестокий поступок Тоси, когда она исчезла из Белого Омута, не сказав ни слова, не написав записки, будто утонула в реке, не оставив следа. А ведь жили как сестры. В другое время Катя бы ни за что не простила такую измену и навсегда оторвала бы Тосю от сердца, будто и не знала сроду такого человека, но едва отболело что-то в душе, как она простила ее и даже пожалела.
И уж совсем сняла вину с Тоси, когда узнала, что случилось в тот день на почте, перестала замечать Дашку за ее жестокую издевку. Да разве можно так с человеком? Зверь лютый и тот не дойдет до того, до чего додумается злая, ревнивая баба!.. И особо корила курсанта — был обличьем как человек, а на поверку оказался хуже скотины. И откуда такая порода народилась? На словах он и обходительный, и честный, гневался на все, что людям мешало жить, а на поверку вышло, что сам стал линять и перекрашиваться. Смерть Ивана и та ничему его не научила, хотя тот, как дурачок из сказки, бросился его выручать. И за кого жизнь отдал? Подумать горько…
Витька не дослушал ее объяснений про бога, оторвался и, оседлав снова таловый прутик, убежал вперед по тропинке. Легкая обида кольнула сердце Кати, но она тут же смягчилась, дивясь строгости, с которой осудила сына, — ведь он же еще совсем несмышленыш! Да и неизвестно — нужен ли будет ему бог, неизвестно, с какой верой он будет жить, а может, ему написана легкая доля и ему не придется пройти через ее страдания и муки.
За селом они свернули от реки в поле и пошли проселком среди желтой стерни и ометов свежей соломы. Небо в степи казалось ниже, чем над рекой, дымно клубились серые тучи, изредка окропляя землю мелкой моросью, но не надолго, а так, чтобы прибить пыль. В поле было тише и скучнее, но Витька и тут находил себе заделье — загонял в норы сусликов, вспугнул в перелеске зайца, метнувшегося тенью в кустах, отыскал во встречной низинке еле слышный родничок. Катя раздвинула траву и увидела будто налитый до краев полный и желтый таз воды — там солнечно отсвечивал со дна родничка чистый песок, и сам родничок курился прозрачной струйкой, булькал, сочился и исчезал в густой траве. Катя облупила для Витьки яйцо, дала ему кусок хлеба, намазанного маслом, размочила в воде баранку, пожевала немного сама.