Бесшумно, как мышь, прокралась среди прихожан маленькая сгорбленная старушка, постелила на серый цементный пол мягкий коврик и опустилась на колени, поставив рядом кошелку с хлебом, с торчащим из нее кругом подсолнуха. Казалось, только и ждали прихода этой старушки, потому что из притвора появилась суровая старуха, тоже в черном, с очками в металлической оправе на горбатом носу, развернула толстую книгу, лежавшую на маленькой, обитой черным бархатом кафедре.
— Это кто ж такая будет? — наклонясь к соседке, шепотом спросила Катя.
— Псаломщица… Часослав будет читать…
— Ага! — закивала Катя, хотя не понимала, и кто такая псаломщица, и что такое часослов.
Псаломщица переворачивала широкие и плотные страницы книги, протяжный и густой голос ее плыл под сводами церкви, но, лишь напрягши слух, можно было разобрать знакомые Кате слова.
— «Отврати лице твое от грех моих и вся беззакония моя очисти… Сердце чисто созижди во мне, боже, и дух прав обнови во утроби моей. Не отвергни мене от лица твояга и духа твояга святага не отыми от меня…»
Не успела псаломщица дочитать и закрыть книгу, как ударили колокола, будто посыпались сверху, дробясь и дребезжа, железные осколки. Все молящиеся внимали этому перевивному, перезвончатому гулу, пока он не пошел на убыль и не затих. Но тут же под купол церкви взмыли женские голоса — согласные, чистые, отрешенные от житейской суеты и невзгод, не замутненные болью и горем, и, ширясь, мощно и сильно зазвучали под сводами, и вскоре казалось, что поет и сам воздух, и даже своды, отдававшие назад эти голоса.
— «Блаженни плачущие яко тии утешатся…»
Потрескивали свечи, блуждали по всей церкви огоньки, мерцая в рубиновых лампадках перед иконами, в серебристых подсвечниках, в висевшем над алтарем паникадиле с белыми фарфоровыми наконечниками, горели перед царскими вратами, и даже распятие Христа было убрано крохотными лампочками, они оплетали крест по краям, как спелые колосья пшеницы с янтарными, светоносными зернами.
— «Блаженни чистии сердцем яко тии бога узрят…»
У Кати уже пощипывало веки, таял в груди затвердевший ком, и она, подчиняясь тому, что накатывало на нее, что жадно впитывала ее душа, стала повторять за всеми вышептываемые хором слова:
— «Святый боже, святый крепкий, святый бессмертный, помилуй нас… Святый боже…»
Из боковых дверей алтаря неторопливой, усталой и чуть волочащейся походкой вышел седобородый священник в белой атласной ризе, с массивным, тускло светившимся крестом на груди и, помахивая дымным кадилом, двинулся в глубь церкви. Толпа раздалась, кланяясь ему в пояс, он осенял ее крестом, и она молитвенно и тихо принимала его благословение. Терпко пахло ладаном, по церкви гулял залетевший откуда-то сквознячок, огоньки свечей трепетали, гнулись, точно под ветром, в одну сторону. Все тише звучали голоса; из верхних оконцев, что под самым куполом, лился скупой свет ненастного дня, и голубой дым ладана, вплетаясь в него, колыхался прозрачными полотнищами, поднимался к потолку, к парящим крылатым ангелам.
У ног Кати, хрустнув суставами, опустилась на колени какая-то женщина, крестилась истово и самозабвенно. Катя видела сбоку ее бледное морщинистое лицо с капельками пота на лбу и верхней губе, беззвучно шевелившиеся губы. Чья-то рука протянула Кате через плечо свечку, тихий голос попросил:
— К празднику!
Она не сразу поняла, о чем ее просят, не поняла и значения сказанного ей слова, но минутой позже догадалась, сделала несколько шагов вперед к алтарю и воткнула свечку в гнездышко высокого, по грудь ей, подсвечника с круглым, как поднос, основанием. Она вернулась тихонько на свое место, но тут же почувствовала себя неловко, что она ничем не отметила пока свой приход в церковь. Сунув Витьке мелочь в кулак, она строгим шепотком велела ему сходить за свечой.
И вот она уже стояла с золотистой, как соломка, свечой. Теперь надо бы отнести и поставить ее в подсвечник, но она решилась на это не сразу, словно ей было труднее это сделать, чем первый раз, или потому, что то была чужая свеча, а это — своя. Пересилив себя, она, как в полусне, продвинулась к алтарю. Свечка в ее руке вдруг погасла, точно на нее дохнули со стороны. Катя смотрела на тонкую чадящую ниточку фитиля, как бы не ведая, как ей поступить дальше, и, подняв глаза, неожиданно встретилась с открытыми и недоумевающими глазами божьей матери на иконе. «Ну, что же ты? — словно спросили ее глаза. — Чего испугалась? Иди, не бойся!» И тогда Катя, подавив глубокий вздох, уверенно шагнула к подсвечнику, зажгла свою свечку от огонька другой свечки и утвердила ее в гнездышке. Она задержалась на какое-то мгновение около подсвечника, пребывая в странном замешательстве, словно забыла, зачем она здесь, потом, подчиняясь внутреннему голосу, а не рассудку, вдруг все поняла, поднесла руку к лицу, сложила в щепоть три пальца и медленно и непривычно перекрестилась…