Распахнулись царские врата, священник вынес толстую книгу в черном бархатном переплете, начал нараспев читать. Чтобы лучше слышать, Катя вышла в первый ряд, ближе к аналою.
— «Всякое согрешение, содеянное или словом, или делом, или помышлением, яко благий человеколюбец бог, прости: яко несть человек, иже жив будет и не согрешит…»
«Но кому нужно, чтобы я была хорошей? — то вслушиваясь, то теряя голос священника, думала Катя. — Не все ли равно людям — хорошая я или плохая, грешная или безгрешная? Кому какое дело до меня? До моей боли и тревоги? Неужели тебе, господи, если ты на самом деле есть? »
Она на какое-то время забыла про Витьку, пропавшего где-то за спиной, забыла, где она сама, покоренная тем, что было в этом мире выше ее сил, подхватывала и вторила одними губами то, что тягуче, нараспев выговаривали стоявшие вокруг бабы — пожилые, и старые, и молодые, все, кому доставалось в этой жизни и кто явился сюда с надеждой на утешение.
Слезы застилали ей глаза, в них плавились огни свечей, расплывались в радужные пятна, по лицу и рукам ее струился жаркий отсвет, напряженно и строго следили за нею глаза божьей матери, и, не отводя взгляда, она вела свой разговор, как на исповеди, не утаивая ничего:
«Но что же мне делать, господи, с той жизнью, что зародилась во мне? Имею ли я право давать свет душе, которой уготована такая же участь, как у всех этих несчастных баб? Да и нужно ли жертвовать собой, отдавать всю жизнь детям? Неужто я для того только и народилась, чтобы после себя оставить кого-то бегать по земле? А что же я тогда сама? Как тот чертополох, от которого никому никакой радости, никакой печали?»
Небо над церковью, видимо, заволокло тучей, потому что свет, лившийся сверху, стал меркнуть, будто за стенами уже наступил вечер, и свечи в сумраке вспыхнули, запылали ярче. И вместе с переменой там, на воле, в душе Кати тоже что-то начало меркнуть, когда она увидела чернобородого, плечистого мужика, пробиравшегося через толпу с подносом в руках. На рябом и смуглом лице его посмеивались темно-карие глаза, он словно обшаривал бесстыдным взглядом женщин помоложе, кривил в улыбке красные губы. Звякали на подносе медные и серебряные монеты, падали скомканные рубли. Катя знала, что в церкви всегда собирают деньги, это было ей не в диковинку, но ее неприятно поразило, как это делал чернобородый мужик. Он останавливался чуть ли не перед каждым и так нахально и требовательно глядел на человека, что тот невольно робел и лез рукой в карман или кошелек. И стоило упасть монетам, как рябой слизывал с тугих красных губ ухмылку и двигался дальше. Он точно презирал всех, кто не мог устоять перед его повелительным взглядом, в глазах его играли веселые искорки смеха или хмеля от недавно выпитой рюмки. Когда он приблизился к Кате и она встретилась с его бесстыжими глазами, ей показалось, что он чуть заметно подмигнул ей, но она смотрела на него строго, не мигая, и рука ее не потянулась к кошельку, чтобы бросить на поднос какую-то мелочь. Ей было не жалко денег, но она не хотела уступить этому наглому вызову. Рябой не уходил, держа поднос перед нею, на них уже оглядывались и перешептывались, но она снова вскинула свои глаза и посмотрела на мужика с такой отчужденной суровостью, что рыжие лисьи брови его дрогнули и он шагнул в сторону, замешался в толпе прихожан.
«Зачем этого прощелыгу тут держат? — подумала она, заходясь душевной тоской и болью. — Или от них нигде нельзя уберечься? А может, такой нужен здесь, чтобы больше денег собрать? Ведь этот прямо изо рта кусок вырвет, не то что копейки какие. Ему бы на базаре торговать, а его в храм позвали с такой рожей, что в нее плюнуть хочется!»
Она уже плохо вслушивалась в голос священника, ловя слухом лишь отдельные слова и тут же отвечая кому-то невидимому, кто старался внушить ей свои мысли: «А почему он говорит «раба божья»? Значит, и у бога я тоже раба, а не человек, или не доходит что-то до меня?.. А если я не сама по себе, а чья-то раба, то зачем мне искать защиту у бога?.. Выходит, для него я не свободный человек, а должна кому-то прислуживать, кого-то слушаться, отдать себя на волю чужому духу?»
Справа, под аркой, снова возник шум, прихожане стали сердито оглядываться, но никто не обратил внимания на их недовольство, одергивания и просьбы — парни нарочно пощипывали девок, и те притворно, на всю церковь взвизгивали.